Соль и вино

Глава 3

Запахи выдали приближение Флоренции задолго того, как карета въехала в городские врата, а колеса задребезжали по мощеным улицам. Ароматы вспыхивали, смешиваясь друг с другом, и я пыталась дышать как можно глубже, чтобы разделить их и понять, что из себя представляет город.

Обожженный кирпич и глина – нагретые дневным солнцем, но остывающие в прохладе ночи. Люди. Много. Мужчины, пропахшие дорожной пылью и потом, надушенные женщины. Цветы и зелень, масла, хлеб, огонь, вина… и… Сколько же всего!

Голова отяжелела от обилия запахов, когда кучер наконец возвестил:

– Прибыли, мадонна!

Контессина тут же засуетилась – принялась то приглаживать мне платье и волосы, то молиться, то убеждать, что для молитв нет времени, – синьор Альтьери и так, должно быть, заждался. Я вскинула бровь, давая понять, что ее причитания излишни. Тогда она наконец застыла, зажав под мышкой нашу пушистую спутницу, которую успела очистить от пыли, и мы вышли из кареты.

Тело окунулось в ночную свежесть. Легкий ветерок подхватил подол платья, поднимая его шелест высоко-высоко вверх – туда, где кончались окна огромного здания из серого камня.

Три этажа?

Палаццо будто оглядывало меня сверху вниз, оценивало со своей придирчивой высоты, и я не могла различить, каков его вердикт. А потому, поежившись, отвела глаза – осмотрела рядок одинаковых окошек, которые сменились узкой мощеной улочкой, сплошь облепленной домами и горящими в них огнями; разодетых прохожих, что наперебой галдели и смеялись; лица посыльных мальчишек и напудренных дам; и камень, камень, камень!

Сколько людей! Шума! Камня! Никаких лугов! Никаких виноградников! Никакой тишины и спокойствия!

Через миг массивная дверь распахнулась, открывая нам низкого, но прямого старика. Седовласый, со столь пышными усами и бровями, что в их густых зарослях тонули и глаза, и губы, незнакомец воплощал собой саму невозмутимость. Запах почтенной старости, чернил и масла подсказал, что передо мной слуга.

Контессина отчего-то нервно рассмеялась, отвечая на его поклон со свойственной ей торопливостью.

– Ах, buonasera[3]! Ох! Сколько же огней! Что ж, мы прибыли к мессиру Альтьери – ох, что ж это я! Мы – это достопочтенная донна Висконти. Да вы и сами, должно быть, знаете, мессир Альтьери ожидает нас!

Незнакомец не сдвинулся с места, внимая сбивчивым речам с видом беспристрастной статуи. Затем медленно, со старческой неторопливостью перевел на меня взгляд, которого, впрочем, я не видела из-за бровей, и вздохнул так тяжело, будто мы обе уселись грузом на его покатые плечи.

– Мадонна Висконти, – неспешно поклонился он. – Стало быть, письмо с виноградным гербом было от вас. Мессир Альтьери счастлив принять вас, но был вынужден отлучиться по неотложным делам. Прошу, входите. Меня зовут Луиджи.

Старик отступил в сторону, и мне открылся внутренний двор такой красоты, что я передумала рассуждать, что за неотложные дела заняли дядю в ночи.

За фасадами, выходящими в город, от взглядов многочисленных прохожих скрывался сад. Соседствуя с каменной кладкой, лимонные деревья раскидывали в стороны ароматные ветви, кусты роз пестрели бутонами под огнями факелов, и лозы зеленого плюща обвивали стены озорными змейками.

Залюбовавшись красотой, я отстала от остальных и нырнула в водоворот ароматов, что царил здесь. Один из них оказался неожиданным – вздыбился белым гребешком на общей лазурной волне.

Пахнет деревом! Вернее… Деревянной стружкой?

– Клариче! – отвлекла кормилица, исчезая в арках дома, и я поспешила за ней.

Внутреннее убранство палаццо поразило не меньше зеленого дворика. Особняк Висконти был очарователен деревенской простотой, этот же дом изумлял роскошью. Потолки белого камня изобиловали фресками, поражающими своей реалистичностью, полированную мебель красного дерева венчали золотые ручки, а стены украшали массивные гобелены и картины в золотых рамах.

– Мадонна желает отужинать? – спросил Луиджи.

От одной мысли о поздней трапезе меня затошнило, и я мотнула головой.

– Желаю лишь беседовать с синьором Альтьери. Он не оповестил, когда вернется?

– Боюсь, что нет. Вы устали с дороги, а мессир может задержаться. Извольте отдыхать, а с мессиром Альтьери поговорите утром.

Раздосадованная подобным решением, я все же согласилась коротким кивком.

Спустя пару часов суетливых распоряжений кормилицы, подготовки комнат, которые отчего-то не были готовы, я наконец опустилась на ложе. Контессина, сжимающая серебряный гребень в морщинистых пальцах, расчесывала мне волосы, и мягкие блики расползались по чужим стенам.

Все здесь пахло иначе. Все было не как дома. Все уже шло не по плану, и от этого неприятный холодок то и дело скатывался по спине. Кошке новое место тоже пришлось не по нраву – удивительно, учитывая, что до этого она прозябала на пыльной тосканской дороге. Но, только заскочив в роскошные покои, про́клятое создание юркнуло под кровать и еще ни разу не покинуло укрытия.

Как бы я хотела спрятаться там вместе с тобой.

– Каков нахал! – бубнила Контессина. – Завтра, должно быть, раскраснеется пуще твоего винограда… мадонна Висконти приехала, а он и пропустил, пока по делам бегал. Стыдиться по гроб жизни будет! Жаль только, что прямые такие…

М?

Я обернулась.

– Волосы. Говорю, жаль только, что прямые такие, ровные, как озерная гладь, были бы кучерявые, как у матушки, не такой вид строгий был бы…

От упоминания озера и Маддалены в одном предложении я едва заметно вздрогнула.

Контессина это не со зла. Никогда ничего со зла мне не делает, даже сейчас – сама едва уставшую голову держит, а все равно, совсем как в детстве, меня расчесывает.

Я аккуратно забрала гребень и отложила на шелковые простыни.

– Дальше я сама. Спасибо, Контессина.

– Да за что ж, милая? Контессина лишь делает что надобно. В этом городе должен быть хоть один человек, который знает, что за грозным ликом мадонны Висконти скрывается ранимое сердце. Доброй ночи, Клариче.

Погасив свечи, она покинула мои покои, а я провалилась в беспокойный, отрывистый сон.

– Ах! – Невольный крик вырвался из легких.

Я пробудилась так резко, словно на голову бочку ледяной воды перевернули. Сердце торопливо забилось под двумя когтистыми лапками, а перед лицом в бесстыдной, непозволительной близости сияли два разноцветных глаза. Так близко, что ничего, кроме них, я и не видела.

Signore, abbi pietà[4], зачем же так пугать?