Два друга моего отца

Глава 22

Слишком долго бывший присутствовал в её жизни как тень, как фон, как постоянная угроза, которая могла испортить любой день одним сообщением, одним звонком, одной подлостью. Слишком долго она жила в ожидании удара, чтобы теперь принять тишину как нечто настоящее. Даже после звонка Гордея, даже после короткого и почти сухого: «Всё. Он больше не сможет к тебе подойти», — внутри оставалась натянутая струна, которая никак не хотела ослабнуть.

Вечером в доме было непривычно спокойно.

Ни срочных вызовов, ни новых документов на столе, ни разговоров на повышенных тонах. Савелий вернулся позже обычного, усталый, с мокрыми от дождя волосами и тем особенным молчанием, которое бывало у него после тяжёлого дня. Гордей приехал почти одновременно с ним, снял пальто, положил телефон на комод и впервые за долгое время не открыл ноутбук сразу.

Аглая стояла в гостиной и смотрела на них обоих, будто пыталась понять, как теперь дышать в мире, где бывший больше не держит её жизнь в кулаке.

— Всё правда? — спросила она.

Гордей подошёл ближе.

— Да.

— Он не вернётся с новой схемой? Не вытащит что-то ещё? Не найдёт другой способ?

— Найдёт адвоката, — сказал Савелий. — Может, попытается торговаться. Может, начнёт жалеть себя. Но к тебе он больше не подойдёт.

Аглая кивнула, но не потому, что наконец успокоилась. Скорее потому, что поняла: верить придётся не ситуации, а им. Их словам. Их присутствию. Их рукам, голосам, тем лицам, которые стали для неё надёжнее собственных мыслей.

Савелий посмотрел на неё внимательно.

— Ты вся напряжённая.

— Я не умею выключиться за один день.

— Тогда не выключайся одна, — тихо сказал Гордей.

Эти слова задели сильнее, чем могли бы. Не из-за смысла даже, а из-за тона. В нём не было приказа, привычной сдержанной властности или попытки утешить красиво. Только спокойная правда человека, который уже давно решил, что не отпустит её в одиночество, если сможет остаться рядом.

Позже Савелий наполнил ванну. Не в своей комнате, а в большой ванной на втором этаже, где было достаточно места, тепла и тишины, чтобы никто не чувствовал себя чужим. Вода шумела, наполняя пространство паром, пахло чем-то древесным и немного горьким. Аглая сидела на краю, закутавшись в халат, и смотрела, как он проверяет температуру ладонью, как Гордей складывает её вещи на стул, аккуратно, почти слишком аккуратно для мужчины, который обычно живёт среди документов и решений.

— Вы обращаетесь со мной так, будто я сейчас рассыплюсь, — сказала она.

Савелий посмотрел на неё через плечо.

— Нет. Просто впервые за долгое время тебе не нужно держаться.

Гордей подошёл ближе и медленно развязал пояс её халата. Не как мужчина, который хочет раздеть. Как тот, кто хочет снять с неё ещё один слой напряжения.

— Мы не думаем, что ты слабая, — сказал он. — Мы видим, насколько ты устала.

Она позволила им снять с себя халат, помочь войти в воду, убрать волосы с шеи. Всё это было странно и почти невозможно по нежности. После всего, что между ними уже произошло, именно отсутствие спешки оказалось самым интимным.

Савелий сел на край ванны и кончиками пальцев провёл по её влажным волосам. Гордей опустился рядом с другой стороны и взял её руку. Они не торопили её к поцелуям, не превращали близость в продолжение вчерашней страсти. Просто были рядом. И от этой тишины, от воды, от тепла их тел и рук Аглая вдруг почувствовала, как из неё уходит то, что держалось внутри слишком долго.

Она закрыла глаза.

— Мне всё ещё кажется, что это ненадолго, — призналась она. — Что сейчас обязательно что-то случится и всё начнётся сначала.

Гордей провёл большим пальцем по её запястью.

— Это пройдёт не сразу.

— Спасибо, — тихо сказала она.

— Не за что, — ответил Савелий. — За такое не благодарят.

Она открыла глаза и посмотрела на него. В обычный день он сказал бы это грубее, с усмешкой, будто хотел спрятать серьёзность за привычной жёсткостью. Сегодня нет. Сегодня в нём было слишком мало защиты, и от этого слова стали ещё ближе.

Потом Гордей наклонился и поцеловал её в мокрое плечо. Не страстно. Медленно. Почти строго, как он умел. Савелий следом коснулся губами её виска, и Аглая поняла: вот она, та близость, которой им всем так не хватало. Не борьба за право. Не ревность. Не срыв. А что-то совсем другое, от чего внутри становится не жарко, а спокойно.

Они помогли ей вытереться, надели на неё мягкую футболку Савелия, слишком большую и тёплую, отвели в спальню и уложили между собой, как будто это уже давно стало привычным. В комнате горел только торшер у стены. За окном темнели деревья, дом тихо жил своей жизнью, а Аглая впервые за много недель чувствовала не готовность к удару, а мягкую, почти незнакомую пустоту после бури.

Гордей лежал на спине, заложив руку за голову. Савелий — на боку, лицом к ней. Аглая смотрела в потолок и понимала, что сейчас страшнее всего сказать не «хочу», а «люблю».

Будто почувствовав это, Гордей заговорил первым.

— Я не умею говорить красиво, — сказал он, не глядя на неё. — И, возможно, сейчас скажу это не так, как следовало бы. Но лучше уж плохо, чем поздно.

Аглая повернула голову к нему.

Он всё ещё смотрел вверх, как будто признавать что-то подобное легче потолку, чем живому человеку.

— Я люблю тебя, — произнёс он. — Не так, как должен был бы мужчина в моём положении. Не правильно. Не спокойно. И уже слишком сильно, чтобы делать вид, будто смогу это пересмотреть.

У Аглаи перехватило дыхание.

Это было очень в духе Гордея — признаться так, будто подписывает документ, от которого уже нельзя отказаться. Сдержанно. Почти строго. Но именно потому каждое слово ощущалось правдой.

Савелий фыркнул негромко.

— Всё-таки умеешь, когда прижмёт.

Гордей повернул голову к нему.

— Не начинай.

— Не начинаю.

Савелий посмотрел на Аглаю и провёл ладонью по её щеке.

— Я скажу проще, — произнёс он. — Я люблю тебя. С того дня, как ты появилась в дверях после дождя и посмотрела на нас так, будто уже знала, что всё испортишь. Люблю твой характер, твою злость, то, как ты не умеешь быть удобной. Люблю, что рядом с тобой мне вообще хочется быть не только силой, а чем-то большим. И мне плевать, насколько это неудобно, неправильно и поздно.

Аглая зажмурилась на секунду. Не от слёз даже. От того, что сердце не успевало за реальностью.

Потом она подняла голову и посмотрела сначала на одного, потом на другого.