Два друга моего отца

Глава 21

Они ещё не успели по-настоящему проснуться, когда телефон Гордея завибрировал на тумбочке. Аглая лежала между ними, тёплая после сна, всё ещё не до конца веря, что может проснуться так — без стыда, без спешки, без желания придумать оправдание тому, что между ними случилось. Но одного взгляда на лицо Гордея хватило, чтобы это хрупкое утро кончилось.

Он молча прочитал сообщение, сел на кровати и уже через секунду стал тем самым человеком, которого боялись в зале суда, за столом переговоров и по обе стороны любого конфликта. Не сердитым. Не нервным. Холодным.

— Что? — спросил Савелий, мгновенно проснувшись.

Гордей повернул к нему экран.

Сообщение было с незнакомого номера, но Аглая не сомневалась, от кого оно. К тексту прилагался архив.

Если до полудня не отзовёте заявление, я солью всё: фото, переписку, адреса, записи камер, банковские выгрузки. Пусть весь город увидит, как дочь Лебедева живёт на содержании у двух взрослых мужиков и пытается спасти свою шкуру через постель.

Аглая медленно села, натягивая на себя простыню не от стыда, а потому что внезапно стало холодно.

— У него ничего нет, — сказала она.

— Уже неважно, — ответил Гордей. — Даже если половина — мусор, шума хватит, чтобы добить тебя публично.

Савелий встал с кровати, взял свой телефон и уже набирал кого-то.

— Мне нужен маршрут утренних передвижений по периметру. И видео с трассы за последние два часа. Сейчас.

Аглая смотрела на них и чувствовала, как знакомый страх снова просыпается под кожей. Только теперь рядом с ним было что-то ещё — острое, почти болезненное понимание, что эти двое не отступят.

Гордей уже открывал ноутбук.

— Он не просто шантажирует. Он готовит новую конструкцию. Если сольёт это в таком виде, попытается связать интимную линию с зависимостью, а зависимость — с твоими показаниями по делу. Значит, мы делаем наоборот. Я сам вывожу тему в правовое поле раньше, чем он успеет подать её как грязный компромат.

Савелий остановился у окна, всматриваясь в двор.

— И физически он тоже может дёрнуться. Если у него есть адрес дачи, он может решить, что здесь меньше охраны, чем в городе.

Аглая повернулась к нему.

— Он знает, что я здесь?

— Скоро поймём, — сказал Савелий.

И словно в ответ на его слова где-то снаружи резко затормозила машина.

Звук был не громким, но в утренней тишине прозвучал так, что Аглая почувствовала, как внутри всё сжалось. Савелий вышел из спальни сразу. Не побежал. Просто за секунду стал другим: собранным, тёмным, опасным. Мужчиной, в котором не осталось ни утренней сонной мягкости, ни следов ночи.

Гордей поднял на Аглаю взгляд.

— Оденься. И никуда не выходи, пока я не скажу.

Она кивнула, хотя впервые за долгое время ей захотелось не спорить, а послушаться.

Через несколько минут внизу уже звучали короткие, резкие команды Савелия. Он говорил с охраной у ворот, потом с кем-то по рации, потом — так низко и спокойно, что это спокойствие пугало больше крика.

Аглая оделась и спустилась в гостиную.

Гордей стоял у стола с телефоном у уха. Лицо у него было неподвижным, голос — сухим, почти бесцветным.

— Да, подавайте немедленно. Не к обеду, а сейчас. И второе заявление тоже. О воспрепятствовании следствию, угрозах и распространении персональных данных. Нет, мне не нужны компромиссы. Мне нужен судья, который подпишет обеспечительные меры до полудня.

Он отключился, увидел её и на секунду смягчился.

— Савелий уже закрыл ворота. Машина не проехала.

— Чья?

— Скорее всего, его люди. Или он сам решил проверить, нервничаем ли мы.

За окном в это время хлопнула дверца автомобиля.

Аглая обернулась. Через стекло гостиной было видно не всё, только часть въезда и тёмную фигуру Савелия у ворот. Он стоял неподвижно, чуть в стороне от охраны, и даже на расстоянии выглядел так, будто ещё шаг — и он сорвётся не в крик, а в то холодное насилие, которое не нуждается в словах.

У ворот кто-то кричал.

Слов было не разобрать, но Аглая узнала интонацию. Бывший.

Она побледнела.

Гордей тут же оказался рядом.

— Не смотри.

— Я хочу видеть.

— Нет.

Но она всё равно сделала шаг к окну.

Савелий разговаривал с ним через ворота недолго. Почти не двигался. Один раз только наклонил голову, будто прислушивался, а потом подошёл ближе. Аглая не слышала, что он сказал, но человек с той стороны резко дёрнулся назад. Даже через стекло было видно, как меняется его уверенность.

Савелий не повышал голос. Не угрожал жестами. В нём было что-то хуже — взрослая, точная опасность мужчины, который знает, где проходит грань закона, и умеет стоять у неё так близко, что другой уже начинает верить: ещё слово — и обратно дороги не будет.

Бывший отступил первым.

Сел в машину слишком быстро, почти неловко. Ворота не открывались. Он ещё что-то крикнул из окна, но Савелий даже не пошевелился. Только дождался, пока машина развернётся и исчезнет за поворотом, и лишь тогда вернулся в дом.

Когда он вошёл, на нём всё ещё оставалась улица: мокрый воздух, запах дождя, глухая тьма в глазах. Аглая невольно сделала шаг назад.

Он заметил.

И сразу остановился.

Не приблизился к ней, не коснулся, будто понял, что в нём ещё слишком много того состояния, которое нельзя нести к ней руками.

— Всё, — сказал он. — Он уехал.

— Что ты ему сказал? — спросил Гордей.

Савелий коротко усмехнулся.

— Правду.

— Это какую именно?

— Что если он ещё раз появится у ворот, я перестану быть вежливым.

Гордей посмотрел на него внимательно, но не осудил.

— Я заблокировал слив до суда, — сказал он. — Плюс отправил пакет в управление и в банк. Если он попытается двинуться по деньгам, его счета проверят раньше, чем он успеет придумать новую схему.

Аглая стояла между ними и вдруг ясно поняла: вот она, их тёмная сторона.

Не страсть. Не ревность. Не то, как они смотрели на неё ночью.

Савелий был опасен почти физически. В нём жила сила, которая в другой жизни могла бы напугать её до онемения, если бы была направлена на неё. Гордей оказался ещё страшнее по-своему: без ярости, без лишних слов, без дрожи в голосе. Он просто методично уничтожал у бывшего все рычаги, один за другим, как будто речь шла не о живом человеке, а о грязной ошибке, которую нужно стереть из системы.

И именно это одновременно пугало и странно, мучительно возбуждало.