Два друга моего отца

Глава 11

Аглая спустилась к завтраку ближе к десяти, хотя проснулась задолго до этого. Ночь почти не принесла отдыха. Стоило ей закрыть глаза, как память возвращала то Гордея, который целовал её в кабинете, а затем выставил за дверь, испугавшись собственного срыва, то Савелия, прижавшего её к кухонной столешнице и остановившегося именно тогда, когда она уже перестала хотеть этой остановки.

Оба оставили после себя слишком много ощущений, чтобы просто уснуть и забыть. Аглая злилась на их осторожность, на бесконечные разговоры о возрасте, отце и долге, однако ещё сильнее её раздражало собственное желание. Оно не исчезало вместе с утренним светом, а лишь становилось яснее.

На кухне были оба мужчины.

Гордей стоял у окна с чашкой кофе и просматривал что-то в телефоне. Тёмная рубашка с закатанными рукавами делала его вид менее официальным, но не менее строгим. Савелий сидел за островом, положив рядом ключи от машины.

— Доброе утро, — произнесла она, подходя к кофемашине.

Савелий поднял голову и сразу задержал взгляд на её шее. Его лицо едва заметно изменилось. Следом обернулся Гордей. Он смотрел туда же, но в отличие от друга не попытался скрыть внезапный холод во взгляде.

Аглая остановилась.

— Что случилось?

Ответа не последовало. Она машинально коснулась шеи и почувствовала лёгкую болезненность ниже уха. Повернувшись к отражающей поверхности шкафа, убрала волосы и увидела на коже тёмное пятно.

— Вот чёрт, — тихо выдохнула она.

Ночью Аглая его не заметила. После отъезда Савелия она долго стояла в ванной, пытаясь успокоить дыхание, но посмотреть на себя внимательно почему-то не догадалась.

— Это не я оставил, — сказал Гордей.

Он произнёс это почти равнодушно, но напряжение в его голосе было слишком явным.

Аглая повернулась к нему.

— Я вас и не обвиняла.

— Я лишь уточнил.

— Очень полезное уточнение.

Савелий отставил чашку и спокойно проговорил:

— Это моё.

Гордей перевёл на него взгляд. Между мужчинами не произошло ничего заметного: ни резкого движения, ни повышения голоса. И всё же кухня словно сразу стала меньше.

— Вижу, ты доволен собой, — заметил Гордей.

— Если бы я был доволен, одним засосом дело бы не закончилось.

От прямоты этих слов Аглая почувствовала, как жар поднимается от шеи к лицу.

— Может, вы перестанете обсуждать меня так, будто меня здесь нет?

Савелий посмотрел на неё, и выражение его лица сразу изменилось.

— Прости.

Извинение прозвучало просто, без привычной насмешки. Гордей же продолжал смотреть на него с ледяным спокойствием, которое Аглая уже научилась распознавать как признак почти предельной злости.

— Мы договаривались держаться от неё подальше, — сказал он.

Савелий медленно поднял бровь.

— Ты действительно решил напомнить об этом после вчерашнего?

— Я прекрасно помню, что произошло.

— Тогда не изображай единственного взрослого в комнате. Я видел вас в кабинете.

— Это не даёт тебе права оставлять на ней следы.

— А тебе, значит, можно прижимать её к столу, пока она не забывает, как дышать?

Аглая резко поставила чашку на стол.

— Хватит.

Они посмотрели на неё одновременно, и от этого двойного внимания внутри всё сжалось. Взгляд Гордея был тяжёлым и властным, словно он ждал объяснения, прекрасно понимая, что не имеет права его требовать. Савелий смотрел иначе: без холода, открыто, с тем голодным воспоминанием в глазах, от которого засос на шее словно начал гореть сильнее.

Именно тогда Аглая поняла, что всё это время задавала себе неправильный вопрос. Она пыталась решить, кто из них притягивает её сильнее, хотя дело было не в сравнении.

Ей нравились оба.

Гордей восхищал её умом, спокойной силой и тем, как легко подчинял себе пространство одним голосом. Его выдержка раздражала и возбуждала одновременно, потому что за безупречной внешней сдержанностью скрывалось желание, способное однажды уничтожить все его правила. Рядом с Савелием она чувствовала другое. Он был грубее, прямее, физически сильнее всех мужчин, которых она знала, но именно он остановился тогда, когда мог воспользоваться её слабостью. Возле него не хотелось защищаться от мира. Он сам казался стеной, за которой можно было хотя бы ненадолго перестать бояться.

Аглаю пугало не то, что она не могла выбрать. Пугало отсутствие самого желания выбирать.

— Можете ревновать сколько угодно, — произнесла она, обводя их взглядом. — Но не смейте решать за меня.

Гордей отложил телефон.

— Ты не понимаешь, насколько всё сложно.

— Вы повторяете это каждый раз, когда не хотите признавать очевидное.

— Очевидное?

— Вы оба хотите меня, но обсуждаете это между собой так, будто я стала проблемой, которую можно решить без моего участия.

— Мы друзья твоего отца, — жёстко напомнил Гордей.

— Я знаю.

— Игнат доверил нам тебя.

Аглая покачала головой.

— Отец попросил вас помочь мне вернуть бизнес и обеспечить безопасность. Он не передавал вам право распоряжаться моей личной жизнью.

— Тебе двадцать лет.

— И я прекрасно об этом помню.

— А нам с Савелием почти по пятьдесят. Тебя это совершенно не беспокоит?

— Нет. Меня как раз привлекает ваш возраст.

Гордей замолчал, а Савелий посмотрел на неё внимательнее.

— Мне нравится ваш опыт, — продолжила Аглая. — Ваша уверенность. То, что вы не похожи на мальчиков, которые громко говорят о силе, но исчезают, как только приходится отвечать за свои поступки.

В уголках губ Гордея мелькнула сухая усмешка.

— Один такой мальчик уже оставил тебя без бизнеса, с угрозами и необходимостью жить под охраной в моём доме. Возможно, тебе действительно стоит осторожнее относиться к своей личной жизни.

Его слова задели больное место, однако Аглая не позволила себе отступить.

— Я ошиблась в человеке, а не в самом праве любить и доверять. Эта ошибка не даёт ни вам, ни отцу возможности решать, с кем мне быть дальше.

— Речь не об Игнате.

— Речь о нём с самого начала. Каждый раз, когда вы позволяете себе хотеть меня, тут же вспоминаете, чья я дочь. Но я не только дочь Игната. У меня есть собственные чувства и собственная жизнь.

Гордей молчал, не сводя с неё глаз. Аглая повернулась к Савелию.

— Прошлой ночью я осталась на кухне не случайно. Я знала, что делаю.

Затем посмотрела на Гордея.

— И в кабинете я отвечала на ваши поцелуи не потому, что растерялась.