Апёздолы небес

Рашпиль шипел сквозь зубы, пока Ги Енна заливала рану. Он смотрел на свои руки — мозолистые, испачканные гарью и золотой пылью нимба.

— Знаете, что я почувствовал там, в забегаловке? — тихо спросил он. — Когда первый Стиратель лопнул... Я почувствовал не страх. Я почувствовал тишину Архитектора. Она дрожала. Как испуганная девчонка. Он боится нас не потому, что мы сильные. А потому, что мы — неправильные.

Мазут поднял голову, его глаза в полумраке гаража светились тусклым багровым светом.

— Мы — шум в его системе, — басист медленно вытащил обломок трубки из плеча, даже не поморщившись. — А шум... невозможно... отформатировать. Его можно только... перекричать.

— Вот и перекричим, — Рашпиль взял напильник и снова коснулся нимба. — Нам нужно на Рынок. Струны из Иудиных жил сами себя не купят. А с тем, что у нас есть сейчас, мы даже до первого кольца Архива не дотянем — заглохнем на полпути.

Сквозняк захлопнул капот танка и вытер руки о штаны.

— На Рынке сейчас жарко. После того, что вы устроили «У Хрона», за каждый наш чих будут просить вдвое больше «эфирного пота». У нас есть что на обмен?

Ги Енна вытащила из кармана горсть мелких микросхем, выдранных из головы командира Стирателей.

— У меня есть их память. Свежие кошмары прямо с завода. Торговец это оценит.

Рашпиль ухмыльнулся, глядя на своих «Апёздолов». Грязные, раненые, злые — они были самой прекрасной вещью в этом вылизанном до блеска мире.

— Тогда заправляйте колымагу. Завтра Сектор Насильственной Тишины узнает, что такое похмелье под тяжелый рок.

Глава 8

Глава 3: Валюта кошмаров и запахи старого радио

Рынок «Шёпот Мертвеца» не зря носил такое название. Он располагался в гигантском заброшенном градирном узле, где эхо от любого звука жило своей жизнью, умирая лишь спустя несколько минут. Здесь торговали тем, что Архитектор считал мусором: обрывками аналоговых записей, ржавыми лампами и, самое главное, «эфирным потом» — концентрированным страхом тех, кто не вписался в систему.

«Децибельный Танк» замер у входа, окутанный облаком пара и запахом жженой резины. Сквозняк остался в кабине, держа палец на кнопке аварийного сброса давления. Рашпиль, Мазут и Ги Енна вышли наружу.

— Не светите волынами, — бросил Рашпиль, поправляя на плече «Зуботычину». — Здесь публика нервная. Услышат щелчок затвора — и мы завязнем в перестрелке с тенями раньше, чем дойдем до прилавка.

Они двинулись сквозь ряды. Торговцы — существа, замотанные в лохмотья из медной фольги, — провожали их взглядами пустых линз противогазов. Под ногами хрустели битые лампы и обрывки перфокарт.

Сцена 8. Лавка Старого Резонанса

В самом тупике, под навесом из куска парашюта, сидел Торговец. Он выглядел как ожившая куча старой электроники: вместо правой руки — массивный манипулятор от сборочного конвейера, вместо лица — мутный экран осциллографа, на котором лениво ползла зеленая линия пульса.

— О-о-о... Знакомые вибрации... — проскрежетал он. Голос Торговца состоял из сотен склеенных обрывков радиопередач. — «Апёздолы»... Пришли за обновами? Рашпиль, твой нимб сегодня пахнет... отчаянием и наждаком. Хороший букет.

Рашпиль облокотился на прилавок, сделанный из крышки гроба высокопоставленного Цензора.

— Оставь поэзию для херувимов, Резонанс. Нам нужны «Струны из Иудиных жил». И педаль «Инфаркт Реальности». Мы собираемся устроить Архитектору прочистку мозгов, а для этого наш звук должен ломать кости.

Торговец зашуршал помехами, его экран на мгновение залило статическим шумом.

— Дорогие игрушки... Слишком дорогие для бродяг с окраины. У вас есть чем платить? Я не принимаю святость, она нынче обесценилась.

Ги Енна шагнула вперед и бросила на прилавок горсть микросхем, выдранных из головы командира Стирателей. Они всё еще слабо искрили, испуская тонкий запах озона.

— Это память командира «Прессовщиков», — холодно произнесла она. — Свежие записи его системных кошмаров. Там есть момент, когда он осознает, что он — всего лишь тостер с завышенным самомнением. На рынке теней за это дадут целое состояние.

Торговец медленно протянул манипулятор. Его датчики защелкали, считывая данные. Экран на лице на мгновение показал лицо плачущего робота, и Резонанс издал звук, похожий на подавленный смешок.

— О-о... Да... Это... деликатес. Чистая, дистиллированная паника машины. Это я возьму.

Он нырнул под прилавок и начал там чем-то греметь. Мазут тем временем рассматривал огромную ржавую «Вилку», лежащую на соседней полке. Она была размером с человеческую ногу и гудела сама по себе.

— Это... — Мазут ткнул пальцем в сторону «Вилки».

— Резонансный усилитель типа «Камертон Хаоса», — не оборачиваясь, бросил Торговец. — Если насадишь её на свой бас, Мазут, при каждом ударе стены будут превращаться в песок. Бесплатно не отдам. Даже за память командира.

Рашпиль вытащил из-за пазухи небольшую флягу с «Эфирным Самогоном» от Хрона.

— А за это? Чистая крепость в 99 децибел. Хрон сказал, от неё можно начать командовать цветами.

Торговец замер. Его экран на мгновение стал ярко-красным.

— Самогон Хрона... Старый лис всё-таки выгнал эту партию... Ладно. Забирайте всё. Но помните: эти инструменты кусаются. Они привыкли к крови.

Сцена 9. Флешбэк: Кровавая стружка

Пока Торговец упаковывал товар, Рашпиль провалился в воспоминание.

Он стоял перед зеркалом в своей небесной келье. Тогда его нимб еще сиял невыносимо чистым, золотистым светом. Голос Архитектора в голове пел о вечном порядке. Но в руках у Рафаэля был обычный слесарный напильник, украденный из мастерской ремонтных дронов.

Первый удар металла о «святость» отозвался в мозгу дикой болью. Это было как вырывать собственный зуб без наркоза. Золотая стружка посыпалась на пол, шипя и растворяясь. Рашпиль кричал, но не останавливался. С каждым движением напильника голос Архитектора становился тише. С каждой чешуйкой золота, упавшей с его головы, он чувствовал, как в него вливается что-то грязное, тяжелое и... настоящее.

В тот день он впервые взял аккорд на расстроенной гитаре. И этот звук был прекраснее всех небесных гимнов вместе взятых.

— Эй, Раф! Очнись! — голос Ги Енны выдернул его в реальность.

Торговец выложил на прилавок черную коробку с педалью и моток струн, которые казались живыми — они медленно извивались, пытаясь зацепиться за пальцы.