Страница 8 из 91
— Кольт, — она поднимает свои глаза цвета виски, смотрит на меня из-под ресниц, и в них светится неподдельное беспокойство.
— Извини, я опоздал.
— Сядь, — мягко приказывает она.
Она хватает меня за пальцы и делает несколько коротких шагов к краю причала, но затем отпускает мою руку, и потеря ее ощущается так же больно, как и боль в моих ребрах. Она садится и свешивает ноги с края, ожидая, когда я присоединюсь к ней.
Как быстро может начаться зависимость? Я задаюсь вопросом про себя, осторожно опускаясь, умело скрывая боль, когда мои ребра вздрагивают и тянут при каждом движении моего тела.
Может ли это начаться так быстро?
Она поворачивается ко мне, ее взгляд падает на разбитую губу и засохшую кровь.
— Ты подрался? — спрашивает она.
Я качаю головой. Это был не ответ как таковой, а просьба к ней прекратить это. Я не мог ей сказать. Я никогда не смогу ей сказать.
Она проводит пальцем по ране, и мои глаза закрываются от прикосновения ее пальцев к моим губам. Я хотел знать, на что будут похожи ее губы, какой она будет на вкус.
Ее рука опускается, но взгляд остается прикованным к моим губам. Я почти чувствую ее вкус, почти ощущаю ее.
Она наклоняется, ее дыхание шепчет у моих губ. Но затем она сдвигается и кладет руку на мой поврежденный бок. Это шок, который я не в силах подавить, и мое дыхание со свистом вырывается сквозь зубы.
Она отшатывается, широко раскрыв глаза:
— Это еще не все! — она ахает, мгновенно хватаясь за подол моей рубашки.
— Ванесса, — я пытаюсь остановить ее, но она настойчива и задирает мою футболку, обнажая опухшую и быстро покрывающуюся синяками кожу над ребрами.
Этот ублюдок действительно здорово достал меня.
Это стоило боли за жизнь моего брата, но выражение ее лица прямо сейчас выводит меня из себя.
Она прижимает руку ко рту, чтобы скрыть вздох ужаса.
Если бы только она знала, что я сделал. Это сочувствие и желание проводить со мной время скоро исчезли бы.
— Нам нужно отвезти тебя к врачу!
— Со мной все в порядке, — снова успокаиваю я ее, — ничего такого, с чем я не сталкивался раньше.
Ее брови приподнимаются, между ними образуется небольшая складка, и, несмотря на здравый смысл, я не могу удержаться от того, чтобы поднять руку и позволить большому пальцу нежно разгладить складку.
— Не беспокойся обо мне, беда.
— Я открою тебе секрет, — шепчет она, — я привязываюсь к людям. Всегда привязывалась. А когда я привязываюсь, мне не все равно. Меня волнует, что тебе сейчас больно, Колтен.
— Тогда, возможно, нам больше не стоит видеться. — Эти слова имеют неприятный привкус у меня на языке.
— И почему ты так говоришь?
— Потому что я уйду, Ванесса. Мне здесь не место.
— Тогда я возьму все, что смогу, сейчас, — она снова наклоняется ко мне, — потому что я молода. И я тоже здесь не останусь. Это будет нашим общим делом до тех пор, пока не наступит день, когда ты уйдешь, и я уйду, и мы больше никогда не увидимся.
— Наше дело?
Она ближе, чем была раньше, ее губы на расстоянии легкого шепота от моих, я чувствую их прикосновение к своим:
— Наше дело под этим темным небом, на этом причале, пока все спят.
Я киваю, это движение вынуждает ее губы приблизиться к моим, порез на моей губе саднит, но я не осмеливаюсь пошевелиться.
— Только здесь, — соглашаюсь я.
— Прямо здесь. — Шепчет она в ответ.
Итак, я целую ее.
И это похоже на то, что звезды становятся ярче, а шум океана — громче. Как будто небо над нами обволакивает нас, чтобы запечатать это, потому что прямо сейчас ничто другое не имеет значения, ничто другое не существует. Я целую ее так, словно она снова вдыхает в меня жизнь, словно она наполняет мои легкие и питает мою душу.
Ее язык исследует мои губы, ища вход, и я открываюсь, впуская ее, и ее вкус не похож ни на что, что я мог себе представить. Она — совершенство, окутанное солнечным светом, она — свет в моей тьме.
И чувство вины пытается грызть меня, чувство вины за то, что я втянул ее в свою тьму, но она была солнцем для моей луны, я никак не мог приглушить этот свет.
Мои руки запутались в ее волосах, мягкие пряди зацепились за загрубевшие кончики моих пальцев, и она наклоняется, чтобы впустить меня.
Я целую ее до тех пор, пока не перестаю ясно мыслить, пока не забываю, кто я такой, а потом целую ее еще немного, потому что ничто и никогда не казалось мне таким правильным, как это.
И затем первый луч рассвета прорезает наш пузырь тьмы, прогоняя тени, и я должен отпустить ее.
С ее распухшими от поцелуя губами и глазами, полными похоти, я должен смотреть, как она уходит.
Итак, луна уходит еще на один день только для того, чтобы догнать солнце, даже когда знает, что оно никогда ее не догонит.