Страница 4 из 91
И смерть Грейс, женщины всего на несколько лет старше меня, только закрепляет этот факт. Я предназначена для большего, я знаю, что это так; большего, чем закусочная, где мы с сестрой работаем, большего, чем этот остров, просто большего. А время не ждет так долго.
Завязывание отношений сейчас мне только помешает.
Но это не значит, что я не могу пофлиртовать с незнакомцем, который, скорее всего, все равно слишком стар для меня. Однако он не уходит и придвинулся ближе.
— Ты собираешься сесть? — я спрашиваю: — Сними обувь и носки, вода чудесная.
Я разворачиваюсь и опускаю пальцы ног обратно в воду, холодные капли ударяют по голеням, а волны плещутся вокруг лодыжек.
— Сейчас весна, тепло, но недостаточно.
— Поживи немного, Кольт, это случается только раз, — я бью ногами по волнам, поднимая лицо к звездам.
Я чувствую на себе его взгляд, а затем медленно, нерешительно он приседает, садится рядом со мной, его руки тянутся к ботинкам на ногах, когда он снимает их, а затем носки.
Он шаркает, пока не усаживается рядом со мной, а затем опускает ноги в воду. Он испускает вздох, и я воспринимаю это как победу. Некоторое время мы сидим в уютном молчании, пока он не нарушает его вопросом.
— Ты знала Грейс? — спрашивает он.
Я опускаю подбородок и киваю:
— Да, мы выросли вместе.
— Здесь все друг друга знают?
— В общем-то, это маленький городок, — пожимаю я плечами. — Даже если мы их не знаем, мы знаем, кто они. Трудно этого не делать, когда мы видим одни и те же лица каждый день.
— Мне жаль Грейс и Лео, — тихо говорит он, и у меня немного щемит сердце.
Потеря Грейс трагична, но потеря ее маленького сына совершенно опустошительна.
— Я могу представить, что Торин тоже в растерянности.
— Он не в себе, — вздыхает он, — винит себя.
Грейс и Лео попали в трагический несчастный случай, вызванный особенно сильным штормом. Торину удалось выжить, а им — нет. Рэйвенпик-Бэй всегда был и всегда будет подвластен матери-природе. Погода здесь может измениться в мгновение ока, штормы обрушиваются на нас еженедельно, но мы, местные, к этому привыкли. Наши здания защищены от непогоды, а жители обучены тому, как справляться с постоянно меняющейся погодой.
— Это займет время, — говорю я. — Горе пробирает человека до костей, но эти слои восстановятся.
Я выдохнула, воздух между нами стал мрачным. Весь город скорбит, но я могу только представить, какую боль испытывает Торин.
— Две правды и ложь, — я прочищаю горло, подавляя печаль, которая хочет вырваться на поверхность, — это игра.
— Правила? — спрашивает Кольт.
— Я говорю тебе две правды и одну ложь, — объясняю я. — Ты должен угадать, какие из историй правдивы, а какое утверждение является ложью.
— Но я тебя не знаю, — говорит он, и я поворачиваюсь к нему лицом в тот же момент, когда он смотрит на меня.
— Это самое интересное, — ухмыляюсь я.
Свет луны отбрасывает драматические тени на красивые черты его лица, подчеркивая поразительно высокие скулы и острую линию подбородка, темные глаза кажутся бездонными в ночных тенях.
— Я начну первой, — говорю я, постукивая пальцем по губе, легкий ветерок треплет светлые пряди моих волос. — Я умею садиться на шпагат, говорю на трех языках и люблю вязать.
— Вязать, — он немедленно отвечает.
Смеясь, я качаю головой:
— Три языка — это ложь. Моя мама научила меня вязать, и я вяжу с девяти лет. Твоя очередь.
Он прочищает горло:
— Меня усыновили, мне нравится строгать, и я умею управлять самолетом.
Из меня вырывается смех:
— Самолет.
— Как ты узнала? — он хихикает.
— На таком маленьком острове встретишь не так уж много пилотов.
— Я здесь не живу.
— И все же, — пожимаю я плечами. — Ты строгаешь дерево?
— Мои навыки владения ножом выходят за рамки нарезки мяса.
— И тебя усыновили?
— С таким же успехом может быть, — хрипло говорит он, — что Эйвери были единственными, кого я знал. Я Эйвери и всегда буду Эйвери.
— Ладно, — я выдыхаю, — моя очередь.
Остаток ночи смех проходит так легко, что время становится размытым. Мы играем до тех пор, пока небо не начинает светлеть и восходящее солнце не приносит рассвет.
— Ну, Колтен Эйвери, — я встаю, вытягивая ноги, — теперь ты мне больше не чужой. Возможно, мы увидимся сегодня вечером.
Золотой свет раннего утреннего солнца целует его лицо, все жесткие линии и углы:
— Возможно, так и будет, беда.
— Ты не представляешь, сколько от меня может быть неприятностей, — поддразниваю я.
— О, я представляю, — он стоит рядом со мной, — я с нетерпением жду возможности это выяснить.