Под покровом темного неба

Глава Шестая

На следующее утро я сижу за завтраком в доме Имоджин с чашкой кофе в руке, прикусив губу, а мобильный прожигает дыру в кармане.

Это видео.

То видео.

У меня сводит живот, а бедра болят при одной мысли об этом. Видя каждый его великолепный обнаженный дюйм, я знала, что он подтянутый, мускулистый, но не совсем понимала, насколько. Канаты мышц, которые изгибаются и сдвигаются, извиваются и движутся, вены, которые змеятся вокруг толстых рук, большие ладони обхватывают его твердый член.

Я проглатываю стон и допиваю кофе, морщась от кипятка, когда он попадает мне на язык.

Я никогда не делала ничего подобного прошлой ночью, ни издевалась над ним, ни над видео, ни над фотографией, которые я отправила ему после.

Конечно, я снимала обнаженную натуру и раньше, но они лежали просто в папке на моем телефоне, чтобы никогда не увидеть дневной свет. Но видео вдохновило меня, и следующее, что я осознала, это то, что я настраивала камеру и занимала позицию. Мне потребовалась вся моя смелость, чтобы нажать «Отправить».

— О чем ты думаешь? — спрашивает Имоджин, отрывая меня от моих мыслей.

— А? — я заикаюсь: — Что?

— Ты покраснела, — я поднимаю глаза и обнаруживаю, что Имоджин смотрит на меня, приподняв одну светлую бровь. — Разве она не покраснела, Шон? — спрашивает она своего мужа.

— Определенно, здесь немного цвета, — поддразнивает он, облокотившись на стойку и наблюдая за мной поверх края своей кружки.

— Кто он? — внезапно спрашивает Имоджин.

— Кто? — я изображаю сову.

— Человек, из-за которого ты так разволновалась за моим завтраком.

Имоджен жила в доме, в котором мы выросли, мы вдвоем унаследовали его после смерти родителей, и хотя я любила это место, я не хотела жить здесь вечно. Я хотела что-то свое. Имоджин не чувствовала того же. Она выкупила мою долю, и теперь я живу на окраине города, в маленьком бунгало, приютившемся среди деревьев.

Хотя мы всегда завтракаем вместе, по крайней мере, два раза в неделю, за этим самым столом. За тем самым, в котором мы выросли, сидели рядом со стертыми ручками и царапинами.

Шон и Имоджен были вместе столько, сколько я себя помню, влюбленные с детства, которых никто никогда не мог разлучить. Я любила Шона как брата, но не хотела, чтобы он или моя сестра слишком сильно вмешивались в мои дела. И если я не скажу им кое-что, я знала, что они это узнают.

— Я кое с кем встречаюсь, ясно? — я вытягиваю шею, пытаясь прогнать неловкость: — Не придавай этому большого значения, это просто забавная интрижка, которая никогда не продлится долго.

— Кто это? — Имоджен хихикает, как девочка-подросток, узнавшая сплетню: — О, это тот симпатичный парень, с которым я видела тебя вчера в закусочной!?

— Что?

— Ну, знаешь, немного опрятный, в синей рубашке. Он здесь на несколько недель.

— Нет.

Имоджен сдувается:

— Тогда кто?

— Это не имеет значения, Имми, — говорю я ей, поглядывая на часы.

Уже почти пора идти в закусочную готовить обед, поэтому я использую это как предлог.

— Это ненадолго. Я ухожу. Он скоро уедет, так что это просто небольшое развлечение. Но мне нужно готовиться к обеду, ты все еще готова прикрыть меня с четырех?

Она поджимает губы, но роняет:

— Конечно.

Я прощаюсь с ними обоими и выбегаю, прежде чем они успевают задать мне еще несколько вопросов, направляясь к закусочной. Я почти на месте, когда вижу его.

Колтен стоит через дорогу у магазина туристических товаров со своим братом Эвереттом. Эверетт разглядывает что-то в окне, но Кольтен заметил меня в тот же момент, что и я его. Мы никогда не видели друг друга днем, и меня поражает, насколько он на самом деле великолепен. Мои глаза расширяются, а щеки пылают так сильно, что я знаю, что вся раскраснелась.

Нахлынули воспоминания о прошлой ночи, видео крутится на повторе, и я не могу этого вынести.

Я ныряю в закусочную, практически убегая от него, и когда я слышу щелчок закрывающейся за мной двери, клянусь, я слышу, как его низкий смешок следует за мной внутрь.

К четырем я по меньшей мере десять раз отговаривала себя от этого вечера. Я продолжала говорить себе, что это было слишком рано, что мы не могли этого сделать, я повторяла снова и снова, что мы оба уедем и больше никогда не увидим друг друга, но именно этот последний момент продолжает возвращать меня назад.

Почему мы не могли сделать это?

Суть была в том, что мы больше не собирались встречаться. Это было несерьезно. Это было просто весело. Мы были друзьями, которым просто... весело.

Имоджен приходит в закусочную, чтобы сменить меня, через несколько минут после четырех, и, хотя я знаю, что у нее есть еще вопросы, я не задерживаюсь, чтобы она их задала.

Воздух теплый, но влажный, липкий, отчего у меня на лбу выступает пот, когда я иду через город к своему дому. Это не займет много времени, но когда я доберусь до дома, я вся вспотею от влажности.

Я принимаю душ, переодеваюсь в голубое льняное платье и беру из шкафа кардиган, прежде чем сунуть ноги в сандалии. Затем я начинаю собирать корзинку для пикника, гадая, запихивая в нее продукты, не слишком ли это много.

Что, если это будет похоже на свидание?

Качая головой, я смеюсь над собой. Если бы у чрезмерного размышления могла быть картинка, я бы изобразила ее прямо сейчас.

К тому времени, как я выхожу из дома, уже темнеет, на улицах тихо, и я иду, пока не добираюсь до оживленной закусочной. Весной и летом здесь всегда так, благодаря туристам. Более теплые сезоны были причиной того, что этот город продолжал работать всю осень и зиму. Он ожил благодаря водным видам спорта и пешим прогулкам.

Мои шаги стучат по деревянным доскам причала, и, к своему удивлению, я обнаруживаю, что Кольт уже ждет меня в конце.

Луна отражается в спокойной воде залива, ночной воздух теплый, а над нами ярко мерцают звезды.

— Привет, — выдыхаю я.

— Привет, беда, — его голос грохочет во мне, пробуждая бабочек глубоко в моем животе.

Его взгляд опускается на корзину для пикника:

— Я принесла нам поесть, — говорю я ему. — Если ты еще не поел, — я начинаю лепетать, — что ты, вероятно, сделал, но это нормально. Еще есть вино и пиво. И немного печенья...

— Несс, — он осторожно берет корзину, — ты в порядке?

— Да? — я вскрикиваю скорее в вопросе, чем в ответе.