Страница 65 из 251
Лезвие холодит горло — уверенно. Наготове
Лезвие холодит горло — уверенно. Наготове.
Одно неверное движение, и я труп. В этом я не сомневаюсь.
Сидя на пятках среди мехов, я держу руки по бокам, вглядываясь в расширенные зрачки Рейв, но не вижу ни капли узнавания. Второй раз за два дея она бросается на меня с клинком. Только теперь все иначе.
Ее оборонительная поза… пропасть между нами… это пустое смирение, что застыло в ее глазах прямо перед тем, как она рванула ногу, выхватила нож из сапога и рванулась вперед с рыком на губах…
Она принимает меня за кого-то другого.
— Лунный свет. Это я.
Ее взгляд дрогнул.
Я медленно поднимаю руку и накрываю ее ладонь. Рейв вздрагивает, сканируя мои черты, словно судорожные мазки кисти.
— Это Каан.
Жесткость тает на ее лице. Она делает резкий, судорожный вдох, расширившимися глазами уставившись на лезвие, до сих пор сжатое в кулаке.
Краска отливает от ее щек.
Она отпрянула, швырнув оружие, будто оно из огня. Клинок зазвенел по полу, позабытый, пока она смотрит на меня — не мигая. Не дыша.
Я тянусь к ней…
Она вскакивает и устремляется в ванную, исчезая в ее глубине… оставляя дверь настежь.
Приглашение я принимаю.
Скрипит кран, шум льющейся воды заполняет комнату, пока я сползаю с лежака и направляюсь к ванной, нарочито громко ступая — не хочу пугать ее так, чтобы это закончилось моим безвременным убийством.
Я прислоняюсь плечом к косяку, скрестив руки на груди, и вижу ее согнувшейся над каменной чашей, руки упираются в края. Растрепанные волосы закрывают лицо, не давая даже мельком увидеть ее черты.
Тишина густеет. Я был бы рад переждать ее, пока она не будет готова говорить, если бы не одно «но»: она царапает и без того израненную кожу по бокам ногтей.
— Рейв…
— Когда мы были в Домме, ты сказал, что Эллюин связана с… другим. Верно?
Сердце замирает — будто слова развернулись и ударили меня в грудь.
Она вспомнила Тирота? Это тот самый момент, когда она посмотрит мне в глаза и повторит те же слова, что когда-то нацарапала на жаворонке? Слова, которые я и так ношу в сердце: я никогда не буду достаточно хорош для нее. Достаточно силен.
Достаточно.
— Верно.
Она молчит так долго, словно я лежу на дыбе, и мои конечности тянут до предела, а пульс колотит так сильно и быстро, что голова идет кругом.
— Лунный свет, поговори со мной. Пожалуйста.
Она убирает волосы за уши, зачерпывает воду и плещет себе в лицо. Капли все еще стекают по носу, когда она немного выпрямляется, встречаясь со мной взглядом в украшенном зеркале над туалетным столиком, словно черпая в нем силы. То, что я едва могу оценить, будучи опустошенным ее ледяными очами.
В этих глазах — целая бездна мучений.
— Она все еще любила тебя, Каан. — Голос срывается на конце. Будто цепляется за крючок, который одновременно проходит сквозь мою грудь, прокалывает сердце и вырывает его из грудной клетки. — Ты должен знать, — выдавливает она сквозь дрожащие губы, — она любила тебя всем сердцем.
Слова все еще эхом отдаются в ушах, пока я смотрю в пол и закрываю глаза, уверенный: ничто прежде не распарывало меня так чисто.
Ничто не обескровливало так чертовски сильно.
Я даю себе миг, чтобы успокоить бешеный ритм сердца и обрести вид, достойный ее признания. Только когда чувствую, что земля больше не уходит из-под ног, я прочищаю горло и снова встречаюсь с ее отражением.
— Ты… помнишь?
Между бровей ложится едва заметная складка, прежде чем она опускает взгляд на воду, кружащуюся в чаше.
— Не особо. Момент был мимолетным. Скорее чувство, чем что-то еще.
Ложь срывается с ее языка слишком легко, но то, как закрывается ее тело, противоречит словам — плечи подаются вперед, подбородок опускается. То, как она прерывает зрительный контакт, прежде чем преподнести эти слова, словно ложку сладкого сиропа.
Я не принимаю это на веру. Двигаюсь вперед, пока не встаю прямо за ее спиной, и тянусь, чтобы закрыть кран. Затем беру ее руку в свою.
Я тяну — она не двигается.
Тяну снова.
На этот раз она идет — возвращается со мной к лежаку, где ложится на бок, отвернувшись от окна. Странно, учитывая, как она любит снег.
Я снимаю с нее сапоги, укладываюсь позади, а затем притягиваю так близко к груди, что могу следить за каждым ее медленным вдохом, окутывая руками и всем телом. Хоть она и обмякает, переплетая свои ноги с моими, тяжелое молчание заполняет комнату.
— Хочешь поговорить о…
— Это уже ушло, — говорит она монотонно. Словно дерево, с которого содрали кору.
Ушло…
Утверждение впивается когтями глубоко внутрь.
Я снова закрываю глаза, даю себе минуту, чтобы совладать с собой, прежде чем поцеловать ее в макушку. Понимаю: говорить ей правду о прошлом бессмысленно, когда она, похоже, сама пытается откопать ее. Может, глотает по одной едва перевариваемой истине за раз, ровно столько, чтобы не захлебнуться.
Вместо этого я прижимаю ее крепче, чем когда-либо, и напеваю Песню Тихих Солнц, пока снег колотит в оконные стекла, а холодные тени в комнате кажутся гуще, чем прежде. Словно смыкаются вокруг нас.
Или, может, дело не в тенях, а в откровении, что она все еще любила меня. То, что жаворонок, оставленный в моем люксе, не удосужился повторить.
Она. Любила. Меня. И все же вернулась в Тень.
Связанная с моим братом.
Консумировав брак.
У этой загадки лишь один ответ, очевидный по тому, как она отвела взгляд, прежде чем солгать мне сейчас, превращая то, что выкопала, в нечто более приятное на вкус.
Жаворонок Эллюин был ложью, в которую я слишком легко поверил, — попыткой защитить меня от чего-то, что она явно сочла хуже разбитых сердец. Меньшее из двух зол.
Так что же это было?
Мучительная мысль завязывает внутренности узлом, пока истощение, наконец, пробивается сквозь действие ягод джитунга, которыми Роан меня напичкал, и утягивает в темноту.