Страница 56 из 251
Сихарна снимает с крючка корзину и протягивает её, оглядывая Пирока рядом со мной. — Помоги ему, не откажешься? Твой брат выглядит почти хуже, чем мой племянник, а ты выглядишь…
— Прискорбно трезвым, — тянет Пирок, подмигивая мне, и бредет вперед. Он берет корзину и заглядывает за дверь. — Есть там что-нибудь, чтобы починить меня?
— Если проявишь фантазию, — бормочет Сихарна, зажмуриваясь, когда плач Кори усиливается.
— Она в порядке?
От звука низкого, рокочущего голоса Каана я понимаю, что он не двигался с тех пор, как вошел в здание… всё ещё стоит у подножия лестницы с седельной сумкой на плече, глядя вверх. Выглядит он увереннее, чем с того момента, как оседлал Райгана и приказал сжечь город.
— К сожалению, это наша новая норма, — говорит Сихарна сквозь стиснутые зубы. Её слова напряжены. Словно занозы, извлеченные из чего-то глубокого и больного. — Её папи пел ей, чтобы она заснула, с самого дня рождения. Она не привыкла к его отсутствию.
Последние два слова бьют меня так сильно, что на мгновение сердце, кажется, останавливается.
Сихарна поправляет осанку, потирая бока своего живота. — Берта обращается с ней так же нежно, как Зиор. Ей лучше всего удается уложить Кори, но та всё равно сопротивляется до тех пор, пока не начинает задыхаться, а глаза не опухают от слез.
В комнате повисает тяжесть, от которой каждый вздох кажется непосильным.
Украденный.
— Какую песню?
— «Мелодия восходящей звезды» была её любимой. Он успевал спеть только до второго припева, как она засыпала. — Черты лица Сихарны немного смягчаются, она опускает подбородок, глядя на живот, и добавляет тише: — Что бы я отдала, чтобы запечатать её в бутыль…
Впервые с тех пор, как я увидела эту суровую вождя, я замечаю трещину нежной уязвимости. На это трудно смотреть, взгляд прикован к месту, где лежит её рука — я впервые по-настоящему осознаю её беременность.
По непонятным причинам на это смотреть еще тяжелее — дискомфортно, какая-то часть меня потрясена до глубины души.
Чувствуя себя так, словно я вторгаюсь в чужую жизнь одним своим присутствием и тем, что слушаю, я смотрю на грубый плетеный ковер на полу, внезапно обнаруживая интерес к его перекрученным волокнам.
Каан опускает сумку на пол. — Можно мне попробовать?
Дыхание перехватывает.
Три коротких слова, но они сотрясают меня. Сдирают с меня кожу, выворачивают наизнанку, пока моё сердце не оказывается выставлено напоказ.
Совершенно уязвимое.
Минута тишины, прежде чем Сихарна смахивает слезу со щеки. — Конечно. Просто… Погоди, я принесу кое-что. — Она проходит через арочный проем и возвращается с большим инструментом, похожим на тот, что у Каана был в Дхомме, но сделанным из белого дерева.
Смотреть на него… больно. Словно крюк вонзился в одно из рёбер и тянет. Я не знаю почему, и не могу понять, почему внезапно мне так отчаянно хочется увидеть, как пальцы Каана извлекут мелодию из этих темных струн.
— Лютня Зиора, — бормочет Каан, осторожно наблюдая за Сихарной.
— Да. Он играл ей. Я никогда не училась.
Каан медлит, его руки кажутся тяжелыми. — Кто-нибудь играл на ней с тех пор, как…
Кори издает новый крик — достаточно пронзительный, чтобы у меня похолодело внутри.
Сихарна прижимает инструмент к груди Каана и отпускает его, он подхватывает лютню за гриф, а она разворачивается и в мучительных порывах вылетает из комнаты.
Каан стоит, словно изваяние, глядя на лютню в своей испачканной кровью руке. Он открывает рот, словно собирается что-то сказать, затем прикусывает губу и поднимается по лестнице, сохраняя стоическое молчание — твёрдый, несмотря на боль.
Собранный, несмотря на разлад. Смерть.
Готовый петь маленькой девочке, чтобы та заснула, несмотря на то, что половина мира давит на его израненные плечи.
И я задаюсь вопросом, как я вообще могла верить, что не влюбляться в этого самца — вариант. Как я могла вообще верить, что способна вырваться из его орбиты.
Он добирается до антресолей и исчезает из поля зрения, пока Кори продолжает плакать. Пирок и Роан продолжают рыться в кладовке, тихо препираясь, а я стою у двери, глядя в пол, на стены. Не зная, куда деть руки, ноги… что угодно.
А потом Каан начинает играть. Медленная, нежная мелодия льется сверху, перебирая изношенные струны моего сердца, сотрясая меня до основания. Заставляя что-то внутри скрипеть, стонать и…
Меняться.
Ноги движутся сами по себе. Вверх по лестнице, через антресоли, мимо растрепанной няньки Кори, которая склоняет голову, когда мы проходим мимо.
Добравшись до потока теплого света, льющегося из открытого дверного проема, я кладу руку на косяк и заглядываю в заботливо обставленную комнату в желтых тонах, где с потолка свисают маленькие самодельные Молтенмау и связанные луны. Под величественным изголовьем кровати, среди сливочного одеяла, свернулась Кори, большой палец во рту, она всхлипывает сквозь сжатые губы, а кожа вокруг больших зеленых глаз покрыта красными пятнами от слез.
Я слегка сдвигаюсь, чтобы проследить за её взглядом. Вижу Каана на полу, с вытянутой ногой, нахмуренными бровями, свободными прядями волос, обрамляющими сильные черты лица, спиной к стене, несмотря на боль, которую он наверняка испытывает. Могучий воин, словно только что сошедший с кровавого поля битвы и помещенный в эту маленькую комнату мягких цветов и форм, баюкающий драгоценный инструмент так, будто у того есть собственное сердцебиение.
Странное чувство узнавания сжимает внутренности, поднимая всё к самому горлу. Словно я смотрю на картину, которую уже видела, но не помню, где и когда. Просто знаю, что видела.
Он поднимает взгляд.
Наши взоры сталкиваются с силой сталкивающихся звезд… затем он открывает рот и поет. Мощный баритон, не похожий ни на что, слышанное мной ранее. Обладающий глубиной и твёрдостью голоса Булдера, смягченный дождем печали, идущей из самой глубины души.
Сырой.
Мучительно красивый.
Кожа покрывается мурашками, глаза щиплет. Каждая мышца в теле ноет, желая свернуться в клубок вокруг распухающего сердца, как пергаментный жаворонок. Чувство, которое лишь усиливается, когда он разрывает зрительный контакт и смотрит на Кори со всей нежностью дракона, охраняющего кладку яиц.
Мой взгляд скользит к малышке, её дыхание выравнивается, веки тяжелеют. Печаль исчезла с её лица. И по какой-то неизвестной причине всё это просто…
Болит.
Вся эта картина болит.