Страница 198 из 251
— А вот эта… — голова Аркина поворачивается в мою сторону, и я встречаюсь с красноватыми глазами, пылающими в тени его свободно висящего капюшона. — Что ж, я люблю слушать её речи больше всего на свете. Вот только она так редко говорит ради меня. Только когда ей что-то нужно. Не так ли, Огненный Жаворонок?
Это прозвище издевается над моим телом, обещая боль.
Краем глаза я вижу, как округляются глаза Каана. Вижу, как он каменеет, будто комната заполнилась цементом.
Аркин цокает языком, а затем с грохотом швыряет медный вельд на стол рядом с моей тарелкой. Настолько сильно и громко, что я вздрагиваю, подавляя дрожь, когда он убирает руку от инструмента — выставляя его напоказ. Тихая угроза, мерцающая в свете огня.
Как будто мне нужно было напоминание о том, на что он способен.
Он стучит пальцем по вельду… снова… снова… а затем подхватывает сервировочную ложку, торчащую из кучи тушёных овощей, и накладывает немного мне в тарелку, ослабляя тугой узел ожидания, впившийся в мою душу.
Я медленно выдыхаю через нос, используя эту короткую передышку, чтобы осмотреть стол. Выследить хоть что-то — всё что угодно, — что поможет нам освободиться. Освободить Каана из этой извращённой, дерьмовой ситуации.
Моё сердце замирает при виде жаворонка из бледно-коричневого пергамента, которого я выудила из стола Серим: он зажат между гнутыми подсвечниками, и на нём всё ещё видны складки от того раза, когда Каан сложил его в квадрат.
Аркин, должно быть, вытащил его из его кармана…
— Хорошие глазки, — мурлычет он, наклоняется вперёд и сдёргивает его со стола, открывая моему взору ухлу, которую я подарила Каану. Она лежит за ним, свернувшись клубом.
Разрезанная.
Моя кровь превращается в лёд, отчего пульс замедляется, а затем и вовсе останавливается. Настолько долго, что у меня темнеет в глазах.
Аркин срезал её… потому что знает, что она моя. Что она от меня.
И вполне возможно, он знает, что она означает.
Значит—
Я подавляю всхлип, когда Аркин расправляет жаворонка, возвращая ему форму. Тот трепыхается в его пальцах, отчаянно порхая, отчего по моему позвоночнику пробегает мороз.
Он зажимает складку возврата и отпускает его.
Жаворонок описывает крутой вираж, сориентировавшись в пространстве, а затем устремляется прямо к Аркину, камнем падает в его открытую ладонь и замирает, завалившись набок.
Я впиваюсь в него взглядом в полном замешательстве.
Этот жаворонок предназначался Серим от Феникса.
Мой взгляд переводится на Аркина: его улыбка блестит из темноты капюшона. Как насмешка.
Едкая.
Колющая.
Насмешка.
Моё сердце врезается во что-то твёрдое.
Аркин — это Феникс.
Я давлюсь этой ядовитой теорией, пока острые обломки начинают вставать на свои места, слишком быстро, чтобы я успела осмыслить их как следует:
Кровная связь.
Любовь Серим к Фениксу и её такая же ненависть ко мне.
Особое отношение, о котором я никогда не просила.
Понимание вонзается глубоко, выкачивая кровь из моего лица, пока голова не начинает кружиться настолько сильно, что комната плывёт, угрожая повалить моё кресло на покрытый пеплом пол.
Если Аркин — Феникс, это означает—
Это и есть Расцвет.
Вот куда я направляла людей с обещанием лучшей жизни вдали от скверны и душевной боли. В то самое место, которое ломало меня об колено, как сухую ветку, чаще, чем я могу сосчитать.
Это.
Долбаное.
Место.
Моё дыхание становится тяжёлым и частым, со свистом вырываясь из раздутых ноздрей, когда Аркин прячет жаворонка в карман, а затем поддевает пальцами ухлу, поднимая плетёнку, словно мёртвую змею.
— Ты правда думала, что сможешь порхнуть прочь от меня? — спрашивает он издевательским голосом, от которого я чувствую себя ещё более глупой, наивной и…
Такой, такой слепой.
— Тебе следовало знать лучше, Огненный Жаворонок. Искренне, — ухмылка отчётливо слышится в его голосе, когда он заносит ухлу над зажжённой свечой, опуская её всё ниже.
Суживающийся кончик моей плетёнки касается язычка пламени —
Огонь жадно набрасывается, вспыхивая с новой силой и увеличиваясь в размерах, выплёвывая клубы дыма. А моё горло сжимается так сильно, будто его рука лежит у меня на шее, выжимая из меня жизнь.
Аркин щелчком пальца отбрасывает всё ещё пылающую плетёнку, и она летит по дуге, рассыпаясь в воздухе и оседая на стол уже пеплом.
— Я никогда тебя не отпущу, — он сдёргивает мою вилку и одним стремительным движением всаживает её в кучу окровавленного мяса на столе перед Кааном.
Я вздрагиваю, представляя, как эта же вилка вонзается ему в грудь.
— Ты МОЯ! — рявкает Аркин, и его слова прошивают пещерное пространство, отскакивая от стен. Они терзают меня, точно стая голодных до плоти тварей.
Я замираю, словно статуя, не смея шелохнуться. Ни моргнуть, ни даже вздохнуть. Только когда Аркин переключает внимание на вилку, поднимает кусок мяса и швыряет его на мою тарелку, я позволяю лёгким наполниться воздухом — едва не давясь запахом своих палёных волос.
Аркин продолжает методично собирать мне тарелку с едой, кропотливо выверяя каждое движение и бубня под нос о том, как же восхитительно всё пахнет. О том, как он скучал по нашим совместным трапезам.
Последние остатки моей ухлу превращаются в дымящиеся угли, пока я решаюсь встретиться взглядом с Кааном, раздавленная первобытной свирепостью в его глазах, выкрикивающих все те слова, что заглушает кляп.
Я едва заметно качаю головой и тихо умоляю его не клювать на наживку. Не подыгрывать больным, садистским играм Аркина. Каан ещё не понимает этого, но мы ступаем по тонкому лезвию очень острого клинка. Его якобы брат безумен и непредсказуем, он с радостью разобьёт моё сердце в попытке выковать из него ту форму, о которой жаждет. Что ещё хуже — он знает мою слабость: любого, кто пробился сквозь магматическую внешнюю кору увядшего органа в моей груди.
Любого, кого я люблю.
Для Аркина это куда больше, чем просто пир. Это заботливо сервированная пытка, за которой он заставит нас сидеть, пока не покончит со своей дерьмовой трапезой. Единственное, что в наших силах, — это попытаться смягчить последствия.
Сзади раздаётся тяжёлый топот шагов, и взгляд Каана соскальзывает с меня, расширяясь. Он издаёт облегчённый стон, с новой силой возобновляя упорную борьбу против цепей, связывающих его, словно металлический кулак.
Моё сердце уходит в пятки.