Когда-нибудь мы просто будем

Девушка, сидевшая на старом стуле с облупившейся краской, задумчиво смотрела прямо перед собой. Что видела она сквозь время и пространство? Не улыбалась. Её взгляд, казалось, ничего не выражал. Но Вито знал, видел, что она жалела его. Сейчас им не ощущалась разница в возрасте, хотя понимал, что прожил без неё очень долго. — Скажи мне что-нибудь, Карина, — попросил он. — Ты очень давно не приходила ко мне. Наша дочка уже старше тебя. Не молчи. Глаза девушки были печальны, как в тот период, когда она мучительно выбирала между жизнью ребёнка и прерыванием беременности. Чуть повернувшись к мужу, произнесла, не пошевелив губами — Что сказать тебе, любимый? Я не могла прийти. У нас свои дела. Я и сейчас ненадолго. Потом уйду насовсем. Ты посвятил мне всю свою жизнь. Не каждой женщине такое суждено. Но... Ты прав, наша дочь выросла. Я видела её только в первый день той жизни, что отдала. Красивое имя ей дал. Ты любишь её за двоих, за меня даже сильнее. Но можешь любить ещё кого-то. Любить по-другому, не так, как любил меня. Взрослее любить, без страха. Ты должен жить… Пора… Её полупрозрачный профиль становился еле видимым. Вито чувствовал, как она прошла мимо него к окну — туда, где просыпался хмурый рассвет. На фоне светлевшего неба почти исчезло ночное видение. — Карина! Мы встретимся с тобой там? — прошептал мужчина, рвавшийся из оков сна, чтобы дотянуться до неё. — Мы будем там с тобой? — Когда-нибудь… когда-нибудь мы просто будем…

Затихал шелест звуков, почти замер стук дождя, лишь редкие капли срывались, чтобы слезой пробежать по стеклу. Вито резко дёрнулся во сне, чувствуя, как сдавило грудь, как тяжело ворочалось сердце, словно старалось сбросить оковы, сдавившие его. Сидя на матрасе, он провёл рукой по лицу, ощутив влагу пальцами. Да и всё тело было мокрым, скользким.

«Вспотел, как грузчик. Надо в душ. Что мне снилось? — мгновенно память вернула ему ночные образы и заставила тяжело вздохнуть. — Карина ушла навсегда. Редко приходила, а теперь и знака не подаст».

Вито посмотрел в сторону окна и замер, не дыша. Большая белая птица, летела прямо на него, вырываясь из серой мглы осеннего рассвета. Взмах крыльев, парение, ещё взмах — она была всё ближе. Казалось, вот-вот врежется в стекло… Но птица взмыла ввысь, не коснувшись окна.

— Всё. Всё. Ушла, — прошептал он, глядя вдаль, на голые ветки деревьев во дворе.

Вдруг на первом этаже квартиры раздался страшный грохот, за ним громкое, испуганное «мяу!», а потом послышалось, как кот зацокал когтями по полу, пробуксовывая на поворотах. В довершение всего он запутался в шторах, взвыл на своём кошачьем языке что-то нехорошее и выскочил на балкон, громыхнув дверью.

— Что ты там натворил, поросёнок толстый, — проворчал Вито, спускаясь по лестнице.

Включив свет, увидел взъерошенного кота, спокойно сидевшего на перилах и смотревшего вверх, туда, куда до этого унеслась птица. Тщательный осмотр комнаты расстроил хозяина: портрет Карины лежал на полу «лицом» вниз. Тончайшее стекло, сделанное на заказ для защиты полотна, разбилось. Вито осторожно очистил раму от осколков, положил в дорожную сумку и убрал в шкаф.

— Надо будет потом отдать в ту же мастерскую. Неужели портрет сам упал? Или кот? А зачем бы ему тут лазить? Ну, камер у меня дома нет, правды я всё равно не узнаю. А Шарик испугался.

Стоя под душем, думал о том, что пятница начиналась необычно. Прислушивался к себе и не чувствовал той тянущей боли, с которой прожил больше чем полжизни. Он провёл под домашним дождём много времени, ощущая, как вода снимала и уносила страдание, вину, чьё-то проклятие…

— Доброе утро, — ровно поздоровался Вито с секретарём, проходя к себе в кабинет. — Кофе. Зайди с папкой «На подпись». Постараюсь успеть сегодня всё.

— Доброе. Хорошо, — ответила Эмма, как всегда, кивнув закрытой двери.

Через несколько минут она вошла с обычным набором «кофейного утра», поставила на угол стола, забрала папку и направилась к двери.

— Осторожней с папкой, — тихо сказал Миллер, не поворачиваясь к ней от монитора.

Эмма, услышав его предупреждение, не оглянулась, но улыбнулась едва заметно. Уже закрывая за собой кабинет директора, ловко запустила руку под обложку и нащупала что-то шуршащее. Она успела переложить это в карман вязаного жакета, когда в приёмную пушечным ядром влетела курьер Раечка. Девушка была маленького роста, пухленькая, с большими голубыми глазами, как у куклы. Эмма отметила про себя, что она немного похудела.

— Раиса, здравствуй. Что с тобой? Чуть дверь с петель не снесла, — стараясь выглядеть строгой, произнесла секретарь и прошла к своему креслу. — Если ты к директору, то он пока занят.

— Нет, я не к нему, — замотала головой Раечка, похожая в этот момент на упрямого маленького ослика. — Но это очень важно.

— Не к нему, значит, ко мне? — удивилась Эмма.

— Да. И прямо срочно надо поговорить, пока он тут… не… совратил… А то потом поздно будет. И слёзы не помогут. Да чтобы… ну уж нет! Вот.

— Что — вот? Кто кого совратил? Чьи слёзы? Раиса, ты меня пугаешь. О ком речь?

Девушка покраснела так сильно, что Эмме стало уже не смешно. Раечка топталась у входа, пыхтела, как самовар, но молчала.

— Раиса, говори сейчас же, что случилось, — строго сказала секретарь, поправив очки на переносице. Хмурить брови не стала, их всё равно не было видно из-за оправы. — Или приходи потом, когда успокоишься.

— Потом нельзя, — замотала головой девушка-курьер. — Я стараюсь подобрать слова. Не хочу, чтобы вы меня выгнали. А это прямо выбешивает меня, боюсь, что… нецензурно получится.

— Хватит тут тайны разводить и страху нагонять. Говори, о чём или о ком речь?