До последнего поцелуя

33 глава

— Твоё?

Сдаваться или соврать? Уже неважно, надо просто что-то говорить.

— Эта «вещица» из Южной башни. Там полно таких.

Голос прозвучал почти нормально. Я сама услышала, как тонко дрогнуло последнее слово, и улыбнулась ещё шире, хотя под кожей всё уже летело вниз, как камень в колодец. Оставалось смотреть на склянку в пальцах Ланреда и с горечью осознавать, что Эна попалась. Что она сказала? Сдала меня своего господину или промолчала?

Я судорожно пыталась сообразить, что хуже: соврать сейчас и утопить Эну ещё глубже, если она вообще жива, или признаться и подставить нас обеих под гнев Ланреда? Надо ли умирать вдвоём ради правды? Стоило ли спасать служанку ценой собственной шеи, если её шея уже, возможно, сломана? Мысли метались быстро, зло, но без толку.

Ланред повертел склянку в руке.

— Из Южной башни? — переспросил он мягко.

Мягкость в его голосе была страшнее крика.

— Угу, — кивнула я. — Может, кто-то из слуг взял. Я не следила.

Он смотрел на меня несколько долгих секунд, и я с ужасом понимала: не верит. Вообще. Ни единому слову. Ему не нужно было ловить меня на лжи, он её уже держал в пальцах.

— Не следила… — повторил он.

— Это просто какое-то зелье.

— Для чего?

Вот здесь я и захлебнулась. Любой ответ звучал бы нелепо. От бессонницы. От головной боли. Для опытов. От скуки. В Карветхолле нельзя было произнести ложь и не услышать, как она гниёт в воздухе.

Ланред вдруг шагнул ко мне, схватил за запястье и дёрнул к двери так резко, что я едва не упала. Склянка исчезла в кармане. Его пальцы сомкнулись на моей руке железом.

— Пойдём, — прорычал он.

— Куда?

— Увидишь.

Я попыталась вырваться. По-настоящему, всем телом. Бесполезно. Ланред даже не замедлил шаг. Меня повело за ним через комнату, в коридор, мимо факелов и каменных арок, вниз по лестнице, потом ещё ниже. Ступени тонули в полумраке. Воздух становился холоднее с каждым пролётом. Камень под ногами был влажным. Я спотыкалась, один раз больно ударилась плечом о стену, но Ланред не обернулся. Он тащил меня за собой так, будто я уже не человек, а бесполезная вещь, не имеющая никакой ценности.

— Ваша Светлость, — выдохнула я, — вы делаете мне больно.

— Хорошо, — бросил он через плечо.

Лестницы кончились неожиданно. Мы вышли в небольшой внутренний дворик, зажатый между глухими стенами. Вечер там уже почти почернел. Сверху висел узкий кусок неба, мутный, как грязное стекло. По краям двора горели два факела, в свете которых удалось разглядеть стражников. И Эну между ними.

Она стояла прямо, будто держалась из последних сил. Лицо белее мела, на щеке темнел свежий след — то ли удар, то ли чья-то грубая хватка. Руки стиснуты перед собой так крепко, что пальцы побелели. Едва она увидела меня, в глазах мелькнуло такое отчаянное и короткое предупреждение, что мне стало холодно до костей.

Не говори.

Или, может быть: прости.

Ланред отпустил моё запястье только затем, чтобы подтолкнуть вперёд.

— Я задал простой вопрос, — прорычал он, глядя то на меня, то на Эну. — Кто кому передал зелье и зачем?

Никто не ответил.

Я слышала собственное дыхание. Видела, как дрожит пламя факела. Как по камню вдоль стены течёт тонкая полоска воды. Как у Эны дёрнулся подбородок.

— Ещё раз, — произнёс Ланред.

Эна молчала.

Я тоже.

Что ещё можно сделать? Если бы я заговорила, это никого бы не спасло. Если бы она заговорила — тоже.

Ланред медленно повернулся к служанке и подошёл настолько близко, что Эна невольно отшатнулась. Он даже не поднял голос.

— Глупый мешок с костями, — фыркнул он.

А потом всё случилось так быстро, что разум не успел поверить.

Его рука легла ей на шею почти небрежно. И лёгкое движение кистью, будто он поправил воротник на чужом платье.

Хруст был сухой. Тихий. Даже эха не получилось.

Эна не вскрикнула. Только глаза на миг стали огромными, пустыми от ужаса и боли, а потом она осела на землю так просто, будто у неё вынули кости. Юбка распласталась по мокрому камню. Голова неестественно склонилась к плечу.

И всё.

Я не закричала, не смогла. В груди сжалось так, что потемнело в глазах. Я смотрела на Эну и не понимала, как мир мог не остановиться. Почему факелы всё ещё горят? Почему стражники стоят и даже не смотрят на неё?

Ланред обернулся ко мне, и я осознала, что буду следующей.

В замке больше не осталось никого, кому я могла бы доверять. Ни одной живой души. Эна умерла из-за меня и моей дурацкой затеи, подпитываемой глупой надеждой. А Хальтена я уже не спасу. Никак. Мысль вонзилась глубоко и сразу же внутри что-то умерло. Тихо так, обречённо, без показательных трагедий и слёз. Просто оборвалось.

Но Ланред, видимо, решил, что быстрая смерть для меня — слишком щедро.

— Унесите это, — бросил он стражникам, кивая на тело Эны. Потом подошёл ко мне вплотную. — А ты пока поживёшь у меня на виду.

Я не сразу поняла, что он имеет в виду. Дошло позже. Когда на шее защёлкнулся тяжёлый золотой обод.

Он оказался не украшением, а самым настоящим ошейником. От него тянулась цепь — тоже золотая, толстая, тяжело звенящая при каждом движении. Другой конец вбили в каменную стену в спальне Ланреда, возле высокого окна. Длины хватало ровно на несколько шагов: от кровати до кресла у камина и до окна. Не дальше.

Южная башня для меня исчезла. Коридоры замка тоже. Теперь мой мир подчинялся Ланреду круглосуточно, и в любой момент он мог вернуться в свои покои, увидеть меня и сделать что вздумается. Я больше не супруга и даже не пленница. Теперь я что-то между мелкой угрозой и игрушкой.

Вместо Эны еду приносила одна из воительниц-драконов, из охраны Ланреда. Высокая, широкоплечая, с тёмным тяжёлым лицом и неподвижными глазами. Она приходила молча, ставила поднос на стол и уходила, даже не удостоив лишним взглядом.

Я почти не ела.

Сидела у окна, потом на кровати, потом снова у окна. Смотрела на лес за стенами Карветхолла, замечая движения, которых не должно быть. Лес ждал. Спящие, вросшие в землю, ждущие крови брозоги наблюдали за мной.

Ланред вернулся поздно вечером в угрюмом расположении духа. Сначала он замер в дверях, разглядывая меня на краю кровати. Похоже, забыл, что посадил на цепь собственную жену. Взгляд довольно переметнулся на новый аксессуар, свисающий с шеи тяжёлой цепочкой и на звенья, убегающие к стене.

А потом улыбнулся. Надменно так, хищно. Ему нравился мой потухший взгляд и опущенные плечи.

— Теперь лучше, — сказал он наконец.