До последнего поцелуя

30 глава

Что-то было не так в Южной башне, но я не сразу поняла. Узкие окна, мутные от старого стекла, пропускали всё то же серое утро. Под потолком привычно висели связки трав. На столах теснились ступки, ножи, сушёные корни и разноцветные склянки.

Всё было на месте.

Кроме людей.

Слишком тихо.

Ни ворчания Тирвена с утра пораньше, который вечно был чем-то недоволен. Ни шаркающих шагов Марлуса. Ни жара от постоянно бурлящего котла в углу. Башня, в которой ещё вчера кипела лекарская жизнь, сегодня больше походила на усыпальницу.

Рядом стояла Эна и разглядывала бардак скорее с любопытством, чем с волнением. Она здесь редкий гость, так что ей было интересно всё, но только спрашивать она не решалась. Кто же станет расспрашивать герцогиню?

Я медленно пошла вперёд, касаясь кончиками пальцев свисающих пучков зверобоя и горькой руты, скользя по краям столов, по корешкам книг, по холодному стеклу склянок. Мне хотелось зацепиться за знакомое, за собственную память. Как будто если я узнаю каждую вещь, то реальность не посмеет измениться настолько сильно.

Потом я увидела пол.

Сперва мне показалось, что камень просто темнее обычного. У стариков давно пропала сила в руках, часто что-то проливалось или падало. Но у пятен был слишком густой, бурый оттенок. И слишком узнаваемая форма.

Разводы.

Подтёки.

Брызги у ножки стола.

Полоса у порога, будто что-то тяжёлое волокли прочь.

Кровь была повсюду.

Я отшатнулась так резко, что плечом едва не сбила Эну.

— Нет! Нет-нет!

Служанка поймала за локоть, спасая от падения.

— Герцог не позволит находиться рядом с супругой ни одному мужчине, — прошептала она.

Я уставилась на неё, не сразу осознав смысл. А когда поняла, мир на секунду исказился, как в бракованном зеркале. И снова взгляд на пол. На те места, где вчера стояли старые лекари, спорили о сушке корня и ругали современную медицину. Безобидные старцы. Дряхлые, желчные, смешные. Они были не опаснее сухих листьев в зимнем саду.

Меня замутило. Потому что это я попросила Южную башню.

Я.

Я сама, обнимая Ланреда, сладким шёпотом подписывала смертный приговор травникам, выпрашивая разрешения посещать Южную башню. И он позволил. По-своему. Как хищник даёт кость, предварительно перегрызая горло всем, кто к ней прикасался до тебя.

— Из-за меня, — прошептала я.

Хотелось вцепиться ногтями в лицо. В своё. В Ланреда. Хотелось орать. Хотелось рухнуть на колени прямо в чужую кровь и не вставать. Но если в Карветхолле чему-то и учились быстро, так это одному простому правилу: здесь нельзя позволять себе роскошь истерики.

Только контроль и холодный расчёт.

— Тряпки, воду, уксус, — приказала я, сама удивившись, как смело прозвучал голос. — И слуг, чтобы все отчистили.

Эна склонила голову.

— Да, моя герцогиня.

Герц… Ого, да, я ведь герцогиня. Странно звучало. Я представляла себя кем угодно: воительницей верхом на драконе, бунтаркой против отцовских решений, безбашенной студенткой Академии, но только не герцогиней.

Пока служанки молча оттирали камень, я бродила вдоль стеллажей с книгами. Тяжёлые фолианты в кожаных переплётах. Свитки, перехваченные побуревшими лентами. Записки безымянных лекарей, чьи фамилии давно стёрлись, но почерк ещё не истлел.

Если в Карветхолле и прятали ответы, то здесь. Не у трона, не в спальне герцога, не в его жёлтых глазах, где всё время тлело что-то голодное и терпеливое. Здесь.

Я раскрыла первую книгу с такой жадностью, будто могла вытащить из неё наружу целую дорогу до дома. Как создать Сонный дым. Как уничтожить зло. Как спасти Хальтена. Как связаться с внешним миром. Как передать весть в Академию. Хоть что-то! Хоть кривую веточку, за которую можно уцепиться, прежде чем меня утянет окончательно.

Каталог трав, рецепты, легенды. Ничего полезного.

Часы слиплись в один длинный, пахнущий пылью и травами кошмар. А кошмар тянулся изо дня в день. Столько книг было в башне, что их и за всю жизнь не прочитать! Мне бы спуститься в крипту, ещё разочек посмотреть на Хальтена, но стражники в дверях не отходили ни на минуту.

Утром я шла в Южную башню и разбирала записи. Делала пометки на полях, если информация казалась интересной. Перечитывала легенды, где правда пряталась среди суеверий, как игла в соломе.

А ночью возвращалась к Ланреду.

Играла свою роль страстной жены герцога. Покорная, живая, с лёгкой улыбкой, за которой кипела бездна.

Я быстро поняла: он любит не только тело. Он любит власть над эмоциями. Любит момент, когда я первая делаю шаг, пусть и фальшивый. Наслаждается моей дрожью, потому что не всегда разбирает, где там страх, а где что-то ещё. А может, наоборот, прекрасно отличает и именно потому улыбается так лениво и темно, что становится не по себе.

Сколько мы уже здесь? Две недели? Три? Скоро закончится практика, и о нас вспомнят. Не могут же бесследно исчезнуть студентка и замдекана драконьей Академии. Нет, это невозможно. Значит, надо ещё немного потерпеть. Ещё недельку. Может, две.

Южная башня открывала свои тайны неохотно. Непросто навести порядок, когда от слуг толку никакого и только ты понимаешь, что и зачем нужно. Здесь были такие травы, о которых в Академии рассказывали как о полумифе. Чёрная мята с ледяным соком, серебряный тысячелистник, растущий на вершине самой высокой горы, пыльца лунной белены, засушенные нити огнецвета. Настоящий клад для любого травника.

И корень пустоцвета — тонкий, белёсый, похожий на высохший палец.

Я долго смотрела на него. С одной стороны — ядовитый, с другой — средство, которое запирало одну дверь в теле женщины. В малой дозе он не убивал и не калечил. Главное — не переборщить.

Я села прямо на пол между столами и долго держала корень в ладони.

У зла из Бреши не должно быть наследников. И спорить со своей совестью в этом вопросе я не собиралась.

На седьмой или восьмой день — я уже потеряла счёт — в одном из свитков нашлась странная схема. Лекари в древности пытались лечить не только тело, но и душу. И, уж не знаю почему, часть души они видели в тени, который человек отбрасывал.

Связь через образ.

Не призыв и не перенос. Только касание — короткое, непрямое, как если бы два человека на миг оказались у одной трещины в стене и услышали дыхание друг друга. Для этого нужен был либо портрет, написанный с натуры, либо вещь, тесно связанная с человеком, настолько тесно, что на ней оставался отпечаток воли.

Ниже шла приписка: «Тень — вещь личнее крови. Но упрямее».