Бывший. Ты пожалеешь!

Глава 33.

* Богдан *

День начался отвратительно. После утреннего визита Леси мои нервы натянуты до предела. Эта женщина не просто вышла из-под контроля — она разрушает всё, к чему прикасается. Её спектакль в моём офисе, обвинения… Эти слова, произнесённые с напускной болью и страданием, до сих пор звенят в ушах. А взгляды коллег… Эти взгляды вонзаются, как острые ножи. Жалость к ней, презрение ко мне. Ко мне, мужчине, который пытался быть разумным, деловым, адекватным. В один миг я стал в их глазах чудовищем. Это не просто раздражает — это бесит.

Еще и мнимую беременность приплела. Совсем без мозгов баба. Я уже не в том возрасте, чтобы спать с женщиной, от которой не хочу детей, без предохранения.

Я сижу за столом, буравя взглядом экран компьютера, но строки на экране сливаются в одну размытую массу. Мышцы в спине напряжены, в висках пульсирует от глухой злости, которая нарастает с каждым разом, как я вспоминаю её наглую выходку. Леся играла на публику, и ей это удалось.

"Как я мог позволить этому случиться? Как я мог не увидеть её истинное лицо раньше?" – эти мысли кружат в голове, усиливая гнетущую тяжесть.

Но мысли о Лесе — это только одна часть того хаоса, который поглощает меня. Я пытаюсь сосредоточиться на работе, но всё время возвращаюсь к Ларисе. Её образ не даёт мне покоя. Лара… Мы так и не смогли нормально поговорить с тех пор, как я ушёл. Знаю, что её боль была оправданной, что я был тем, кто причинил ей столько страданий. Но разве я не пытался всё исправить? Разве не пытался показать ей, что я осознал свои ошибки? А теперь кажется, что её тоже втянуло в водоворот грязи, который подняла Леся.

Лариса… Она сильная, но даже у сильных есть предел. А я? Вместо того, чтобы стать для неё поддержкой, стал причиной ещё большего хаоса. И всё-таки её образ остаётся для меня чем-то недосягаемым, словно маяком, который всегда был слишком далеко.

Сколько раз я уже набирал её номер, чтобы потом сбросить вызов? Столько же раз, сколько проклинал себя за своё упрямство. Сердце замирает каждый раз, когда я держу телефон в руках, будто надеюсь, что именно в этот момент найду слова. Но они ускользают, а внутри всё больше ощущение, что я её теряю. И не потому, что хочу этого, а потому что, возможно, заслуживаю.

Я провожу рукой по лицу, стараясь заглушить это гнетущее чувство, но оно лишь становится сильнее. В комнате тихо, но тишина не успокаивает. Она, наоборот, подталкивает к тому, чтобы вновь и вновь прокручивать все эти события в голове.

"Чёртова Леся. Чёртова ситуация. Чёртов я."

На следующий день звонит Семен. Сердце мгновенно сжимается. Мой сын редко звонит просто так, и если он сейчас на связи, это значит, что что-то случилось. У Семёна всегда была манера говорить прямо, без обиняков, и я знаю, что этот разговор будет тяжёлым. Никаких смягчающих вступлений — он сразу перейдёт к делу.

– Привет, – говорю я, стараясь звучать спокойно, хотя внутри уже всё натянуто до предела, как туго натянутая струна.

– Привет? – его голос холодный, с металлическими нотками, которые он никогда не пытается скрыть. Я слышу этот тон, и мой желудок сжимается. – Ты вообще понимаешь, что происходит?

От этих слов по спине пробегает неприятный холодок. Семён никогда не раздувает из мухи слона, и если он говорит со мной в таком тоне, то дело серьёзное.

– О чём ты? – спрашиваю я, голос звучит более резко, чем я хотел, но внутри уже крутится тревога.

– О твоей Лесе, – выплёвывает он с таким презрением, что я почти чувствую, как этот яд стекает по трубке. – Она написала заявление на Ларису. За избиение. Ты это знал?

Моё сердце останавливается на мгновение, а затем начинает колотиться с бешеной скоростью. Гнев и шок перекрывают все остальные эмоции.

– Что? – выдыхаю я, ощущая, как внутри всё переворачивается. Мой голос звучит слишком глухо, как будто это не я говорю, а кто-то другой. – Что ты сказал?

– Ты всё прекрасно слышал, – отвечает он, и теперь в его голосе слышится не просто холод, а ледяная жёсткость. – Эта твоя Пердесюк заявила, что Лариса избила её возле офиса. Ты понимаешь, как это вообще выглядит? Ты представляешь, что она могла сказать?

Эти слова бьют как молот, раскалывая остатки моего хрупкого спокойствия. Заявление? Леся снова дошла до такого? Я чувствую, как кровь приливает к лицу, и вместе с этим меня захлёстывает ярость. На неё. На ситуацию. На самого себя.

– Откуда ты это знаешь? – говорю я, с трудом удерживаясь от крика. Мои пальцы дрожат, а внутри бурлит гнев.

– Мама мне всё рассказала, – отрезает он, его тон становится твёрже, но теперь я слышу в нём беспокойство. – Она не хотела, но я вытянул это из нее. И знаешь что? Я собираюсь прилететь и разобраться с этим дерьмом. Потому что, видимо, ты не способен справиться с одной зарвавшейся идиоткой.

Эти слова, как плеть, обжигают. Моё горло перехватывает от злости. На Лесю, на самого себя, на сына, который так прав, что я не могу даже возразить.

– Семён, не нужно, – говорю я, пытаясь удержать голос в нормальном тоне, хотя внутри всё уже рушится. – Это моё дело, я сам разберусь.

– Сам разберёшься? – его горький смех звучит так, будто он смеётся надо мной, будто мне снова семнадцать, и он разочарован в своём "взрослом" отце. – Как ты разбирался с этой своей Лесей, которая навешала тебе лапши о своей вселенской любви, забив на свою жену в больнице? Или с бывшей женой, которая страдает из-за твоих похождений и которую ты даже сейчас не можешь нормально поддержать? Ты хоть раз сделал что-то правильно в подобных ситуациях?

Его слова, как острые ножи, врезаются в сердце. Это больно, но что хуже — это правда.

– Послушай, Семён, – начинаю я, стараясь успокоиться, хотя голос всё равно дрожит. – Я понимаю, что ты злишься. Но это не твоё дело. Я сам всё улажу.

– Твоё "сам улажу" обычно заканчивается тем, что всем вокруг приходится разгребать твою чёртову кучу, – резко бросает он, и в его голосе звучит такая боль, что я невольно стискиваю кулаки до боли. – Так что нет, пап. На этот раз я сам поговорю с полицией, а заодно и с этой твоей Лесей.

Моё дыхание сбивается, а кровь кипит от гнева, но и от стыда. Семён всегда был прямолинейным, но сейчас его слова настолько точны, что я просто теряюсь.

– Сын, – пытаюсь я, но мой голос звучит слишком слабо. – Не вмешивайся. Это не твоё дело.