Страница 91 из 92
меня.
Он обернулся. Посмотрел — впервые за неделю. В глазах — злость. Но под ней —
что-то другое. Растерянность?
— Она любила нас, — сказал он. — Мама. По-своему. Криво, больно — но любила.
— Верю.
— А он — нет. — Голос стал жёстче. — Отец. Он никогда нас не любил. Мы были...
мебелью. Частью дома. Не людьми.
Я молчала. Слушала.
— А потом появилась ты. И он изменился. Стал другим. Ради тебя — стал человеком. А
ради нас — никогда не пытался.
Вот оно. Боль. Настоящая. Не ненависть к мне — зависть. Ревность.
Обида на отца.
Я — просто символ того, чего он никогда не получил.
— Ты прав, — сказала я тихо. — Он был плохим отцом. Он сам это знает. И жалеет.
— Поздно жалеть.
— Может быть. А может — нет. — Я посмотрела ему в глаза. — Он привёз вас сюда.
Рискуя жизнью. Забрал из интерната. Хочет исправить.
— Исправить? — Тимур усмехнулся горько. — Восемнадцать лет — не исправишь.
— Нет. Но можно начать сначала. Если захотеть.
Молчание. Долгое.
— Я не буду называть тебя матерью, — сказал он наконец.
— Не надо. Я не прошу.
— И не буду притворяться, что люблю.
— Тоже не надо.
— Тогда чего ты хочешь?
Я встала. Посмотрела на море. На закат — золотой, розовый, бесконечный.
— Шанса. — Обернулась к нему. — Просто шанса. Не любить — просто жить. Рядом. Без
войны.
Он смотрел на меня. Думал.
— Попробую, — сказал наконец. — Но ничего не обещаю.
— Достаточно.
Первый шаг. Маленький. Но — первый.
С Амиром было проще.
Он не ненавидел — он боялся. А страх лечится. Терпением. Добротой. Временем.
Я нашла ему терапевта — грека, который говорил по-английски. Возила три раза в
неделю. Сидела в машине, ждала. Не спрашивала о чём говорили — это его дело.
Через месяц он начал смотреть мне в глаза.
Через два — здороваться по утрам.
Через три — улыбаться. Редко. Робко. Но — улыбаться.
— Спасибо, — сказал он однажды.
— За что?
— За терапевта. За... за то, что не лезешь. Даёшь время.
— Времени у нас много. Торопиться некуда.
Он кивнул. Ушёл. Но в дверях обернулся:
— Ты... не такая, как мама говорила.
— Какая?
— Она говорила — ты ведьма. Украла отца. Разрушила семью.
— А ты как думаешь?
Пауза.
— Думаю, она ошибалась. Во многом.
Второй шаг. Амир — на моей стороне. Или хотя бы — не против.
Но Дамир...
Дамир был самым сложным. И самым важным.
Он не говорил. Почти совсем. Отвечал односложно — да, нет, не знаю. Не играл. Не
смеялся. Не плакал.
Просто существовал. Как тень.
Я пробовала всё. Игрушки — не интересовали. Книги — не читал. Мультфильмы —
смотрел пустыми глазами.
Девять лет. Ребёнок, который разучился быть ребёнком.
Как до него достучаться?
Ответ пришёл случайно.
Серёжа заболел. Простуда — ничего страшного. Но температура, сопли, плач. Я не
спала двое суток. Качала его. Поила. Вытирала.
На третью ночь Дамир пришёл в детскую.
Стоял в дверях. Смотрел, как я укачиваю Серёжу.
— Почему ты не спишь? — спросил он.
Первый вопрос за три недели.
— Потому что он болеет. Ему плохо. Я рядом.
— А если ты устанешь?
— Тогда посплю, когда он выздоровеет.
— А если он не выздоровеет?
Вопрос ударил. Детский. Страшный. Честный.
— Выздоровеет. Это просто простуда. Скоро пройдёт.
— А если нет?
Я положила Серёжу в кроватку. Повернулась к Дамиру.
— Иди сюда.
Он подошёл. Медленно. Осторожно. Как зверёк, который не уверен — погладят или
ударят.
Я присела перед ним. Посмотрела в глаза.
— Когда ты болел — кто сидел с тобой?
Молчание.
— Мама?
Он покачал головой.
— Няня?
Снова — нет.
— Кто-нибудь?
Тишина. Потом — едва слышно:
— Никто. Я лежал один. В комнате. Ждал, когда пройдёт.
Сердце. Моё сердце. Разбилось на тысячу кусков.
Девять лет. Болел один. Никто не сидел рядом. Никто не держал за руку.
Что за мать? Что за семья? Что за жизнь?
Я обняла его. Крепко. Он замер — не привык. Потом — обмяк. Прижался.
— Теперь — будет по-другому, — прошептала я. — Когда ты заболеешь — я буду рядом.
Всегда. Обещаю.
— Правда? — Голос дрожал.
— Правда.
— Почему?
— Потому что ты — мой. Теперь — мой. И я буду заботиться о тебе. Как о Серёже. Как
о своём.
Он заплакал. Впервые за всё время. Тихо, беззвучно. Слёзы текли по щекам —
горячие, солёные, долгожданные.
Я держала его. Качала. Гладила по волосам.
Третий шаг. Самый важный.
***
Санторини в мае — рай на земле.
Цветёт всё. Бугенвиллея — розовая, фиолетовая, белая. Оливы — серебристо-зелёные.
Море — такое синее, что глаза болят от счастья.
Я стояла на террасе. Смотрела на свою семью.
Алихан — у мангала. Готовит мясо. Сосредоточенный. Серьёзный. Почти нормальный.
Тимур — рядом с ним. Помогает. Они разговаривают — о чём-то мужском, непонятном.
Смеются. Редко — но смеются.
Два года назад он ненавидел отца. Теперь — учится прощать. Медленно.
Больно. Но учится.
Амир — в бассейне. Плавает. Загорелый, расслабленный. Кошмары почти прошли.
Терапия помогла. Время — ещё больше.
Он поступил в университет. В Афинах. Архитектура. Приезжает на
выходные. Скучает — хотя никогда не признается.
Серёжа — на траве. Два года. Бегает, падает, встаёт. Смеётся. Счастливый ребёнок,
который не знает, через что прошли его родители.
И не узнает. Если мы сможем.
А Дамир...
Дамир подбежал ко мне. Вцепился в ногу. Поднял голову.
— Мама! Смотри, что я нашёл!
В руке — ракушка. Обычная. Белая. Ничего особенного.
Но он сказал «мама».
Впервые.
Мама.
Слёзы. Горячие. Счастливые.
— Красивая, — сказала я. Голос дрогнул. — Очень красивая.
— Это тебе! — Он протянул ракушку. — Подарок!
Я взяла. Прижала к груди.
— Спасибо, солнышко. Это лучший подарок в моей жизни.
Не ракушка. Слово. «Мама».
Два года. Два года терпения, любви, слёз. И вот — это.
Он назвал меня мамой.
Алихан обернулся. Увидел моё лицо. Понял. Улыбнулся — той редкой улыбкой, которую
я так люблю.
Мы справились. Несмотря на всё — справились.
Вечером мы сидели на террасе. Все вместе.