Страница 90 из 92
Эпилог
Эпилог. Шесть месяцев спустя.
Санторини. Закат.
Я сидела на террасе. Живот — огромный. Седьмой месяц. Мальчик.
Серёжа.
Алихан стоял у перил. Смотрел на море. Как папа когда-то.
— О чём думаешь? — спросила я.
— О нём, — ответил он не оборачиваясь. — О твоём отце.
— Скучаешь?
— Странно, да? — Он повернулся. — Знал его три недели. А скучаю.
— Он был хорошим человеком.
— Был. Лучше меня.
— Другим. Не лучше. Другим.
Он подошёл. Сел рядом. Положил руку на мой живот.
— Толкается?
— Постоянно. — Я улыбнулась. — Беспокойный.
— В меня.
— В тебя.
Мы смотрели на закат. Солнце падало в море — золотое, огромное. Как в первый день.
Как в день свадьбы.
Столько всего произошло. Столько боли. Столько потерь.
Но мы — здесь. Живые. Вместе.
— Алихан.
— Да?
— Ты счастлив?
Он помолчал. Думал.
— Да, — сказал наконец. — Впервые в жизни — да.
— Кошмары?
— Реже. Почти не снятся.
— Хорошо.
— А ты? Счастлива?
Я посмотрела на него. На шрамы, которые знаю наизусть. На глаза, в которых теперь
— свет, а не тьма. На руки, которые убивали сотни — и держат меня так нежно.
— Да, — сказала я. — Несмотря на всё — да.
— Несмотря на всё, — повторил он. — Хорошие слова.
— Твои слова.
— Наши.
Он поцеловал меня. Долго. Нежно.
Мы прошли через ад. Потеряли людей, которых любили. Сломались — и
собрались заново.
Это не сказка. Сказки не заканчиваются могилами и шрамами.
Это — жизнь. Наша жизнь. Странная. Кровавая. Но — наша.
— Знаешь, что сказал мне папа? — спросила я. — В последний вечер, перед... до
того, как...
— Что?
— Что благодарен. За то, что нашёл меня. За три недели счастья. Сказал — этого
достаточно. Больше, чем мечтал.
Алихан молчал. Слушал.
— И ещё сказал: «Береги её. Она — чудо. Настоящее чудо».
— Он был прав.
— Ты тоже — чудо. — Я взяла его лицо в ладони. — Для меня.
— Я — чудовище.
— Было. Теперь — нет.
— Откуда такая уверенность?
— Потому что чудовища не плачут от счастья. Не боятся за любимых. Не мечтают о
дочках с серыми глазами.
Он улыбнулся. Редкая улыбка. Настоящая.
— Будет сын.
— Будет сын. Но может — потом — дочка?
— Может.
Мы сидели на террасе. Смотрели на звёзды. Первые — появлялись над морем.
Папа где-то там. Среди звёзд. Смотрит на нас.
«Береги её», — сказал он Алихану.
И Алихан — бережёт. Каждый день. Каждую ночь.
Это и есть любовь. Не слова — действия. Не обещания — поступки.
Мы заслужили друг друга. Через боль. Через кровь. Через смерть.
И теперь — живём.
Вместе.
Навсегда.
Через два месяца родился Сергей Алиханович.
Серые глаза. Тёмные волосы. Громкий крик.
Первое, что он увидел — лицо отца. Мокрое от слёз.
Второе — мою улыбку.
Третье — закат над Санторини.
Его мир начался с любви.
Как и должно быть.
КОНЕЦ
Они приехали в марте.
Трое. Чужие. Напуганные. Озлобленные.
Тимур — девятнадцать лет. Высокий, смуглый, с отцовскими скулами и материнской
ненавистью в глазах. Смотрел на меня так, будто я убила его мать своими руками.
Амир — семнадцать. Тише, мягче, но с той же болью внутри. Прятал взгляд. Молчал.
Стены вокруг себя — выше крепостных.
И Дамир. Младший. Девять лет. Тот, которого я не знала. Тот, о котором Алихан не
говорил — потому что стыдился. Ребёнок, рождённый в браке без любви. Забытый
отцом с первого дня.
Дамир. Маленький мальчик с огромными глазами. Испуганный. Потерянный.
Без матери, без дома, без понимания — за что.
Моё сердце разбилось, когда я его увидела.
Алихан привёз их сам.
Вернулся в Россию — тайно, на три дня. Забрал детей из интерната, куда их сдали
после смерти Заремы и Луизы. Оформил документы. Вывез.
— Они будут жить с нами, — сказал он, когда позвонил с дороги.
— Конечно.
— Оля... они ненавидят тебя. Особенно Тимур. Он считает, что ты виновата в смерти
матери.
— Знаю.
— Ты уверена?
Я посмотрела на Серёжу — нашего сына. Три месяца. Серые глаза, тёмные волосы. Спал
в кроватке, причмокивая губами.
— Они — твои дети. Значит — мои тоже. Разберёмся.
Легко сказать — разберёмся. Труднее — сделать.
Но разве у нас был выбор? Бросить их? Оставить в интернате? Забыть,
что они существуют?
Нет. Алихан и так был плохим отцом. Пора исправлять.
Первые дни были адом.
Тимур не разговаривал со мной. Вообще. Смотрел сквозь — как на пустое место. Если
я входила в комнату — выходил. Если я готовила — не ел. Если я говорила — не
слышал.
Ненависть. Чистая. Концентрированная. Направленная на меня.
Понимаю ли я его? Да. Его мать мертва. Его сестра — тоже. Из-за отца.
Из-за меня.
Он — ребёнок, потерявший всё. И ищет виноватого.
Я — удобная мишень.
Амир был другим. Не ненавидел — боялся. Боялся меня, отца, этого дома, этой жизни.
Вздрагивал от громких звуков. Не смотрел в глаза. Ел мало, спал плохо.
Травма. У него — травма. Как у нас с Алиханом. Только другая.
Ему нужна помощь. Терапевт. Время. Терпение.
А Дамир...
Дамир сидел в углу и молчал. Часами. Днями. Не плакал — слёзы закончились давно.
Не просил — привык, что не дадут. Просто сидел и смотрел на мир глазами, которые
видели слишком много.
Девять лет. Мать — наркоманка ненависти. Отец — убийца, который забыл
о его существовании. Брат и сестра — враждебные, холодные, чужие.
Этот ребёнок не знал любви. Никогда.
И это ломало мне сердце.
Первый разговор случился через неделю.
Тимур сидел на террасе. Один. Смотрел на море. Я подошла — он дёрнулся, хотел
уйти.
— Подожди, — сказала я. — Пожалуйста.
Он остановился. Не обернулся.
— Я знаю, что ты меня ненавидишь. Имеешь право.
Молчание.
— Твоя мать мертва из-за меня. Не напрямую — но связь есть. Я понимаю.
— Ты ничего не понимаешь, — процедил он. Первые слова за неделю.
— Может быть. — Я села на перила рядом. — Но я хочу понять. Если ты расскажешь.
— Зачем тебе?
— Потому что ты — сын Алихана. Потому что теперь мы живём вместе. Потому что... —
я помолчала. — Потому что никто не заслуживает такой боли. Даже если ненавидит