Страница 84 из 92
Глава 33
Оля
Я не помнила его лица.
Восемнадцать лет — слишком долго. Детские воспоминания — размытые, нечёткие.
Большие руки, которые подбрасывали меня к потолку. Колючая щека, которая
щекотала, когда он целовал на ночь. Голос — низкий, тёплый — напевал что-то,
пока я засыпала.
Всё. Больше ничего.
Каково это — встретить отца, которого не помнишь? Которого считала
мёртвым двадцать лет? Которого оплакивала — не зная, что он жив?
Страшно. Вот каково.
Страшнее, чем подвал Касумова. Страшнее, чем лес. Страшнее всего.
Машина остановилась у ворот колонии.
Серое здание. Колючая проволока. Вышки по периметру. Россия во всей красе —
угрюмая, бездушная, безжалостная.
— Ты уверена? — Алихан сжал мою руку.
— Нет.
— Можем уехать. Прямо сейчас.
— Нет. — Я посмотрела на него. — Я должна.
Он кивнул. Понял.
— Я буду здесь. Ждать.
— Знаю.
Поцеловала его. Коротко. Вышла из машины.
Холодный ветер ударил в лицо. Ноябрь. Ленинградская область. Минус пять, но
ощущается как минус двадцать. Пронизывает до костей.
Он провёл здесь восемнадцать лет. В этом холоде. В этой серости. Ради
чего?
Ради меня?
Я пошла к КПП. Ноги не слушались. Каждый шаг — как по битому стеклу.
Документы проверили быстро. Адвокат Дементьев постарался — всё согласовано,
пропуск готов.
— Романова? — Охранник смотрел равнодушно. — К Романову Сергею?
— Да.
— Комната свиданий номер три. Прямо по коридору.
Коридор был длинным. Бесконечным. Серые стены, тусклый свет, запах хлорки и
безнадёги. Здесь умирали мечты. Здесь время останавливалось.
Восемнадцать лет. Шесть тысяч пятьсот семьдесят дней. Сто пятьдесят
семь тысяч часов.
Он ждал. Всё это время — ждал.
А я даже не знала, что он жив.
Дверь. Номер три.
Остановилась. Не могла войти. Руки дрожали.
Что я ему скажу? "Привет, папа, я твоя дочь, которую ты не видел два
десятилетия"?
Как он будет выглядеть? Старый? Сломанный? Озлобленный?
Узнает ли он меня?
Узнаю ли я его?
Глубокий вдох. Толкнула дверь. Вошла.
Комната была маленькой.
Стол. Два стула. Решётка на окне. И он.
Сидел спиной к двери. Сгорбленный. Худой. Седые волосы, стриженные коротко. Робкие
плечи — когда-то, наверное, широкие.
Он обернулся.
И я увидела глаза.
Мои глаза. Серые. Глубокие. Те же, что смотрят на меня из зеркала каждое утро.
Папа.
Слово вырвалось раньше, чем я успела подумать. Как выдох. Как молитва.
Он встал. Медленно. Словно боялся спугнуть.
— Оля?.. — Голос хриплый, сорванный. — Доченька?..
Я кивнула. Слова застряли в горле.
Он шагнул ко мне. Остановился. Смотрел — жадно, неверяще. Как на чудо.
— Ты... ты пришла...
— Пришла.
— Я искал... — голос дрогнул. — Столько лет искал...
— Знаю.
Слёзы. Его. Мои. Текли — горячие, солёные. Смывали годы. Стирали расстояние.
Он обнял меня.
Впервые за двадцать лет — отцовские руки. Сильные, несмотря на возраст. Тёплые,
несмотря на тюремный холод.
Я плакала. Он плакал. Мы стояли посреди серой комнаты и держались друг за друга —
как утопающие за соломинку.
— Доченька... — шептал он. — Моя доченька... живая... нашлась...
— Папа... — Слово, которое я не произносила двадцать лет. Чужое на языке. И
одновременно — самое родное.
Вот она — семья. Настоящая. Та, которую у меня отняли.
И которую я нашла снова.
Мы сели за стол. Напротив друг друга. Смотрели — не могли насмотреться.
Он постарел. Сильно. Морщины, седина, усталость в глазах. Пятьдесят четыре года —
но выглядел на все семьдесят. Тюрьма не щадит.
Но взгляд — живой. Тёплый. Любящий.
— Ты такая красивая, — сказал он. — Вылитая бабушка. Моя мама. Она умерла, когда
тебе было два... ты не помнишь...
— Не помню.
— Она тебя обожала. Называла «солнышком». — Он улыбнулся. — Говорила, что ты
вырастешь красавицей. Была права.
Я сглотнула комок в горле.
— Папа... почему?..
— Что — почему?
— Почему ты здесь? Что случилось?
Его лицо потемнело. Улыбка исчезла.
— Твоя мать не рассказывала?
— Мама... — я запнулась. — Мама много чего не рассказывала. Мама врала.
Он кивнул. Медленно. Горько.
— Знаю.
Пауза. Тяжёлая.
— Расскажи, — попросила я. — Всё. Я хочу знать правду.
Он посмотрел на меня. Долго. Словно решал — стоит ли.
— Правда... тяжёлая, доченька.
— Я переживу.
— Уверена?
— Уверена.
Он вздохнул. Начал.
— Твоя мать... Таня... она была красивой. Очень. Я влюбился с первого взгляда. Мне
было двадцать, ей — восемнадцать. Поженились через полгода. Ты родилась через
год.
Голос мягкий. Воспоминания — светлые. Пока.
— Первые годы — счастливые. Я работал на заводе. Она — дома, с тобой. Денег мало,
но хватало. Мы были семьёй.
Пауза.
— А потом она познакомилась с... людьми. Плохими людьми. Начала употреблять.
— Наркотики?
— Да. Сначала — лёгкое. Потом — тяжелее. Героин.
Он сжал кулаки на столе. Костяшки побелели.
— Я пытался её спасти. Клиники, врачи, разговоры. Бесполезно. Она уходила —
возвращалась — снова уходила. Продавала вещи. Воровала деньги. Исчезала на
неделю, потом появлялась — избитая, грязная...
Голос сорвался.
— Тебе было три. Может, четыре. Ты не понимала, что происходит. Плакала, когда
мама кричала. Пряталась, когда она била посуду.
Воспоминание. Размытое. Тёмное.
Крик. Звон разбитого стекла. Я под кроватью — маленькая, испуганная.
Зову маму. Мама не приходит.
— Однажды пришёл дилер, — продолжал отец. — Тот, кто продавал ей наркоту. Она
задолжала. Много. Триста тысяч.
— Откуда такие деньги?
— В долг брала. Под проценты. Обещала отдать. Не отдала.
Он посмотрел мне в глаза.
— Он пришёл за долгом. Ты была дома. Таня — в отключке. А эта мразь... — голос
стал жёстким. — Эта мразь сказала, что заберёт тебя. Вместо денег.
Сердце остановилось.
— Меня?
— Тебя. Трёхлетнюю. В счёт долга.
Мать задолжала. Дилер пришёл забрать меня. Отец...
— Я убил его, — сказал отец просто. — Голыми руками. Бил, пока не перестал
шевелиться.
Тишина. Оглушающая.