Страница 3 из 92
Охранник сзади скрутил мне руки за спину. Больно, очень больно, я вскрикнула.
Второй — тот, что с татуировками — подошел спереди, схватил за край свитера.
— Не трогайте меня! Не смейте!
Я дергалась, вырывалась, но что я могла против двух мужчин? Ничего.
Рывок. Свитер задрался, поехал вверх. Я извивалась, кричала. Они стянули его через
голову. Холодный воздух ударил по коже, я вздрогнула. Осталась в джинсах и
простом белом хлопковом бюстгальтере. Самом дешевом, который нашла в магазине.
Старом, растянутом.
Мать рыдала:
— Оля! Прости меня! Господи, прости меня! Оля!
— Дальше, — голос из телефона все такой же ровный, холодный.
— Нет... мамочка... помоги мне... пожалуйста...
Никто не помог.
Руки на застежке моих джинсов. Расстегнули пуговицу. Молнию. Я пыталась дернуться,
но меня держали крепко. Стянули джинсы вниз, вместе с кроссовками. Я чуть не
упала, охранник удержал.
Я стояла в белье. В старом, дешевом, белом белье. Дрожала — от холода, от страха,
от стыда.
Мать билась в истерике на полу, царапала ногтями ковер, оставляя следы:
— Верните ее! Возьмите меня! Я сделаю что угодно! Убейте меня, но верните ее!
— Заткни ее, — бросил Шакал одному из охранников.
Молодой охранник подошел к матери, зажал ей рот рукой. Она извивалась, пыталась
укусить, но он был сильнее. Держал крепко.
Шакал медленно обводил меня камерой. Спереди. Сзади. Сбоку. Приближая, отдаляя.
Как на осмотре. Как на аукционе.
Из телефона — молчание. Долгое. Тяжелое. Я слышала только свое дыхание, частое,
прерывистое, и приглушенные всхлипы матери.
Потом:
— Сочная, — констатировал голос. — Бедра широкие. Грудь маленькая, но нормально.
Ноги длинные. Кожа чистая. Не наркоманка, не то что мать.
Он говорил обо мне как о скотине на базаре. Оценивал.
— Везти? — спросил Шакал, отводя камеру.
Еще пауза. Я слышала, как из динамика донеслось дыхание. Медленное. Потом:
— Да. Привози суку. Она, конечно, не стоит таких денег, пять лямов это дохуя, но
выебать за долги матери можно. Мать оставь. Пусть живет с тем, что сделала.
Связь оборвалась. Гудки.
Шакал убрал телефон, кивнул охранникам:
— Одеть. Забираем. Быстро.
Мне швырнули свитер и джинсы на пол рядом. Я опустилась на колени, подобрала их
трясущимися руками, натянула. Пальцы не слушались. Я не могла попасть руками в
рукава свитера, он перевернулся, я надела задом наперед, плевать. Джинсы
застегнула кое-как, пуговица не застегивалась, оставила так.
Охранник отпустил мать. Она тут же, рыдая, бросилась ко мне на коленях, обхватила
за ноги:
— Оля! Не уходи! Не оставляй меня одну! Я умру без тебя!
Цеплялась, как утопающая за соломинку.
— Мама... — Голос сорвался. Я посмотрела на нее.
Когда-то эта женщина была красивой, сильной, умной. Работала бухгалтером,
гордилась работой, носила деловые костюмы, ходила на каблуках. Читала мне сказки
на ночь. Учила со мной уроки. Водила в школу за ручку. Мы пекли вместе печенье
на Новый год. Она гордилась моими пятерками, вешала грамоты на стену.
Потом умер отец. Авария. Пьяный за рулем влетел в его машину на полной скорости.
Папа умер мгновенно.
Мама не справилась. Сломалась. Начала пить. Потом кто-то предложил ей
«расслабиться по-настоящему». Наркотики. Сначала легкие. Потом героин. Все
покатилось под откос с ужасающей скоростью.
Я пыталась помочь. Терпела. Прощала. Таскала ее из наркопритонов, когда она не
приходила домой по три дня. Вызывала скорую, когда у нее была передозировка —
дважды. Отпаивала, когда была ломка, держала, когда ее рвало и трясло. Лечила
абсцессы на руках, когда она кололась грязными иглами. Оплачивала мелкие долги
дилерам из своей стипендии.
Я верила, что она остановится. Одумается. Вернется.
Не вернулась.
Влезла в такой долг, что продала меня. Свою дочь. За героин.
— Прости меня... прости... — Мать целовала мои руки, мокрые от ее слез. — Я не
хотела... я просто думала... если они сядут... долг спишется... я думала...
— Ты всегда думала только о себе, — сказала я.
Голос прозвучал холодно, чужо. Я сама испугалась этого голоса.
Я оттолкнула ее. Мать упала на пол, ударилась плечом.
— Оля... доченька... не оставляй меня...
Я развернулась к Шакалу. Выпрямилась. Подняла подбородок:
— Пошли.
Охранники подхватили меня под руки. Кто-то принес мой старый рюкзак из комнаты —
видимо, собрали самое необходимое.
Меня повели к выходу. Я шла, не оглядываясь.
За спиной мать кричала:
— Оля! Вернись! Не оставляй меня! Я умру без тебя! Оля!
Я не обернулась.
Наверное, всему есть предел. И дочерней любви тоже.
У подъезда стоял черный джип с тонированными стеклами. Дорогой, импортный,
сверкающий под фонарем. Мотор работал, из выхлопной трубы шел пар в холодном
воздухе.
Меня затолкнули на заднее сиденье. Кожаный салон, запах нового автомобиля,
тонировка настолько темная, что снаружи не видно ничего. Я оказалась зажата
между двумя охранниками — тем, что с шрамом, и тем, что с татуировками. Их
массивные тела не оставляли места. Я чувствовала их тепло, запах пота и табака.
Шакал сел впереди, на пассажирское сиденье. Молодой охранник — за руль.
— Поехали, — коротко бросил Шакал.
Машина плавно тронулась. Я обернулась, посмотрела в заднее стекло.
В окне нашей квартиры на четвертом этаже горел свет. Я видела силуэт — мать стояла
у окна, смотрела вниз. Наверное, плакала.
Джип свернул за угол. Дом исчез из вида.
Я больше никогда его не увижу.
Я развернулась, уставилась в пол. Руки на коленях. Сжала кулаки. Онемела внутри.
Не злость. Не страх. Не отчаяние. Пустота. Ледяная, мертвая пустота.
Мать продала меня. За героин. За дозу. За свою слабость и эгоизм.
Я не заплакала. Слезы кончились давно. Еще тогда, когда впервые нашла ее с иглой в
вене.
Москва плыла за окнами. Серая, дождливая, равнодушная. Фонари, дома, машины, люди.
Чужой мир, в котором меня больше нет.
Мы ехали долго. Может, час, может, больше. Выехали за МКАД. Свернули на
проселочную дорогу. Асфальт сменился грунтовкой, машина затряслась на кочках.
Лес по обе стороны — темный, густой, безлюдный. Фонарей нет. Только фары джипа