Страница 2 из 92
месяцев. Считай сама.
Я не могла считать. В голове шумело. Три миллиона за героин? Полгода? Она кололась
так много?
— Мы давали отсрочки, — продолжил Шакал, глядя на меня. — Терпели. Мой босс не
любит убивать должников. Плохо для бизнеса. Мертвецы не платят. Но твоя мать...
она превысила все лимиты.
Мать закричала:
— Я отдам! Клянусь! Дайте еще месяц! Я достану денег! Продам квартиру! Найду
работу! Что угодно!
— Откуда? — Шакал посмотрел на нее с такой брезгливостью, будто она была
тараканом. — Ты наркоманка. Сорок пять лет. Без работы десять лет. Без
образования. С гнилыми венами и гнилыми мозгами. Кто тебя возьмет? Квартира? —
Он усмехнулся. — Эта хрущоба стоит полтора миллиона, в лучшем случае. Где
остальное?
Мать зарыдала в голос, закрыла лицо руками.
Шакал развернулся ко мне:
— Но дело не только в деньгах. Это было бы слишком просто. Твоя мать совершила
предательство.
Он шагнул ближе. Я попыталась отодвинуться, но упёрлась спиной в диван.
— Она слила информацию о нашей сделке в полицию. Думала, что если мы сядем — долг
автоматически спишется. Из-за нее трое моих людей сейчас сидят в СИЗО. Ждут
суда. Двадцать лет им светит. Двадцать лет, Ольга.
Я медленно повернула голову к матери.
— Мама... скажи, что это неправда...
Она не ответила. Не подняла глаза. Ответ был в этом молчании.
— Мама!
— Я... я не хотела... — Она всхлипывала, вытирала слезы грязными руками. — Они...
в полиции... обещали... что закроют долг... что помогут... я думала...
— Ты думала? — Голос у меня сорвался. — Ты вообще хоть раз в жизни думала? О
ком-то, кроме себя?
— Оля... доченька... прости...
— Просчиталась твоя мамаша, — перебил Шакал. — Наши люди в полиции выяснили, кто
слил. Быстро. И вот мы здесь.
Он достал из кармана дорогой смартфон, покрутил в руках.
— Долг должен быть оплачен. Это закон нашего мира. Деньгами его не оплатить — их
нет и не будет. Кровью? — Он посмотрел на мать. — Можно было бы убить ее. Но это
слишком просто. И бесполезно. Мертвая наркоманка никому не нужна.
Пауза. Тяжелая, давящая, как плита на грудь.
— Остается один вариант.
Он посмотрел на меня. Долго. Оценивающе.
— Ты. Ты станешь платой за предательство твоей матери.
Слова повисли в воздухе. Я не сразу поняла. Потом до меня дошло.
— Что?
— Ты станешь собственностью моего босса. Он решит, что с тобой делать.
Мать взвыла. Истерично, пронзительно, как раненое животное:
— Нет! Не трогайте ее! Возьмите меня! Я пойду! Я сделаю что угодно!
Шакал рассмеялся. Коротко, зло, без радости:
— Тебя? Наркоманку сорока пяти лет с гнилыми венами и беззубым ртом? Кому ты
нужна? Даже бомжи не возьмут бесплатно.
Он повернулся ко мне:
— А вот дочь — совсем другое дело. Молодая, красивая, здоровая, чистая.
Девственница. Образованная. Она подойдет. Она стоит пяти миллионов. Может быть.
Мать бросилась к нему на коленях, схватила за ноги:
— Умоляю! Не забирайте ее! Она все, что у меня есть! Единственное!
— Надо было думать раньше, — холодно бросил Шакал.
Один из охранников — массивный, с бритой головой и шрамом — оттолкнул ее ногой. Не
сильно, но достаточно. Мать упала на бок, ударилась головой о ножку журнального
столика. Хрустнуло. Кровь потекла из рассеченной брови.
— Мама! — Я кинулась к ней.
— Оля... доченька... прости... прости меня... — Она цеплялась за меня мокрыми,
холодными руками. — Я не хотела... я думала... я просто думала...
— Ты никогда не думала! — Я оттолкнула ее. Встала. Посмотрела на Шакала: — Что...
что он сделает со мной?
— Не знаю. Это решать ему, не мне. — Шакал пожал плечами. — Может, оставит
служанкой. Может, одной из жен сделает. Может, продаст дальше. Как решит. Ты
теперь вещь, Ольга. Товар. Собственность.
— Хватит сцен, — бросил он охранникам. — Покажите девку боссу. Пусть Варвар сам
решит, стоит ли она того, чтобы везти.
Меня схватили за руки. Рывком подняли на ноги. Я попыталась вырваться —
бесполезно. Руки как железные тиски.
— Отпустите меня!
Меня поволокли в центр гостиной, поставили лицом к окну — там свет фонаря с улицы,
ярче. Охранник сзади держал за плечи. Больно. Пальцы впивались в кожу через
свитер.
Мать кричала, пыталась встать, падала снова, ползла за мной:
— Не трогайте ее! Оля! Оля, прости!
Шакал набрал номер на телефоне. Видеозвонок. Я слышала гудки. Один. Два.
Ответили.
— Шакал. — Голос из динамика низкий, хриплый, властный. С сильным акцентом.
Чеченский? Дагестанский?
— Варвар. — Шакал говорил уважительно, почти подобострастно. — Я у той наркоманки,
что слила нас ментам. Дочь у нее одна. Двадцать три года, студентка
медицинского, девственница, чистая. Хочешь посмотреть?
Пауза. Длинная. Я слышала дыхание из динамика. Медленное. Тяжелое.
— Показывай.
Шакал развернул телефон камерой ко мне.
Я не видела экран, но чувствовала взгляд оттуда. Тяжелый. Пронзительный.
Оценивающий. Как будто он видел меня насквозь.
— Лицо ближе, — приказал голос.
Шакал шагнул вперед, приблизил камеру. Я инстинктивно отвернулась.
— Смотри в камеру, — холодно бросил Шакал.
Охранник сжал плечи еще больнее. Я поморщилась от боли, сжала зубы, подняла глаза.
На экране я увидела лицо.
Мужчина. Лет тридцати пяти, может чуть старше. Шрамы — много шрамов. Один — через
левый глаз, от брови до щеки, толстый, белый, старый. Еще один — на лбу,
диагональю. Третий — на скуле, короткий. Нос сломанный, неровный. Короткие
темные волосы, черная щетина на подбородке. Но самое страшное — глаза. Черные.
Пустые. Мертвые. Холодные, как лед зимой. Без эмоций. Без человечности.
Он смотрел на меня, как на вещь. На товар на рынке.
— Красивая, — констатировал он. Голос ровный, без интонаций. — Покажи ее. Всю.
Шакал отступил, снял меня камерой с головы до ног, медленно.
— Раздень ее, — сказал голос из телефона. Буднично. Приказ. Как «принеси воды» или
«открой дверь».
Мир остановился.
— Что?! — Я дернулась. — Нет!
Мать завопила:
— Не смейте! Не трогайте мою дочь! Я убью вас!
Она попыталась встать, но охранник — тот, что моложе — толкнул ее обратно на пол.
Она упала, ударилась боком о диван.