Пересекая черту

Может быть, Марк был прав. Может быть, мне действительно стоит ее отпустить. Ради собственного душевного спокойствия. И ради ее репутации.

Но вся эта ясность рассеивается как дым в ту секунду, когда она сжимает мою руку. Ее восторг буквально ощущается физически. Прикосновение короткое, совершенно невинное. Просто проявление радости от того, что она занимается всем этим. Сомневаюсь, что она вообще придала этому какое-то значение.

Все еще улыбаясь, она убирает ноутбук и достает свой маленький блокнот, затем устраивается поудобнее в широком кресле. Закусив нижнюю губу от сосредоточенности, она что-то быстро записывает. И именно тогда я понимаю, что пропал окончательно. Я больше никогда ее не оставлю. Разве что рядом с собой.

По крайней мере, до конца лета, пока не закончится время, которое у нас есть. Черт знает, как я вообще смогу снова позволить ей уйти.

Воскресенье встречает нас безоблачным небом и солнцем, которое сияет так же ярко, как и мое настроение. Я снова чувствую себя так, будто ничто на свете не способно меня остановить. После тяжести, что все это время давила мне на плечи, это настоящее облегчение.

Пятничная практика прошла без единой заминки, а вчера я квалифицировался одиннадцатым. Настроение поднимает еще и то, что Натаниэль показал лишь семнадцатый результат, так что командные приказы вряд ли смогут повлиять на мою гонку. Нельзя приказать мне оставаться позади него, если я и так далеко впереди.

Я стараюсь держаться от него подальше, пока все гонщики собираются на платформе переделанного грузовика с открытым кузовом, на котором нам предстоит проехать круг почета перед зрителями. С ухмылкой приветствую Томаса Максвелла-Брауна, дружески хлопаю его по плечу и подкалываю из-за пафосных фотографий с яхты, которые он выложил на прошлой неделе. Этот парень аристократичнее любого британского принца… Хотя, если хорошенько покопаться в его родословной, вполне возможно, он и правда им окажется.

Я только забираюсь на платформу, как Заид Юсеф кивает мне, указывая на свободное место у перил рядом с собой — подальше от репортеров. На секунду я замираю, а потом заставляю себя сдвинуться с места.

Это смешно, но рядом с Заидом я до сих пор чувствую себя мальчишкой, встретившим кумира. Да, он всего лишь человек. Более того, мы уже много лет соревнуемся друг с другом. Но с самого детства он был для меня почти богом. Семь чемпионских титулов, бесчисленное количество побитых рекордов — без всяких сомнений, он величайший гонщик всех времен. И как еще один смуглый парень — только ближневосточный, в отличие от моей южноазиатской внешности, — именно он показал мне, что люди, похожие на нас, тоже могут подняться на самую вершину автоспорта.

— Как ты? — спрашивает он после того, как мы ударяемся ладонями в приветствии. Его английский акцент куда более простонародный, чем у Томаса.

— Жаловаться не на что, — отвечаю я, стараясь выглядеть непринужденно. Получается откровенно плохо.

— Как мама?

Вот еще одна особенность Заида — он помнит даже самые незначительные детали. Он всего один раз поговорил с моей матерью, но до сих пор каждый раз спрашивает о ней.

— Все хорошо. До сих пор не могу убедить ее перестать работать, хотя ей уже давно не нужно этого делать.

Заид понимающе улыбается.

— У меня та же история. Моя скорее умрет, чем позволит кому-то другому управлять нашим семейным магазином.

Мы продолжаем болтать, пока грузовик медленно объезжает трассу, приветствуя болельщиков, но, когда к Заиду подходят журналисты, чтобы расспросить его о шансах завоевать восьмой чемпионский титул, оператор бесцеремонно оттесняет меня в сторону.

Рядом с Ридом как раз освобождается место, и я встаю туда.

— Еще раз спасибо, что подбросил меня до Далласа, — говорю я. — Как съездил домой?

— Отлично развеялся. — Он опирается локтем мне на плечо, одновременно махая толпе. — Хотя бабушка всю неделю ворчала, что я слишком редко приезжаю домой.

Я смеюсь и тоже машу зрителям, наслаждаясь их восторгом.

— Передай Дотти, что я скучаю по ее яблочному пирогу.

— Обязательно. — Он усмехается. — Кстати, раз уж речь зашла о Техасе и яблочном пироге… У тебя есть планы на Четвертое июля?

— Кроме того, что задумал Argonaut, — никаких. Домой я все равно не полечу: праздник уже через два дня, а вскоре после него Гран-при в Сильверстоуне. Утром сразу отправляюсь в Лондон, чтобы морально подготовиться к этому цирку. А ты?

— Значит, на ужине ты тоже будешь? — спрашивает он. — Я пока не решил, хватит ли у меня смелости вообще там появиться, но точно не хочу идти туда один.

— Ты про ту безвкусную вечеринку, которую устраивает Argonaut? — От одной мысли о ней хочется закатить глаза. Они собираются устроить вечеринку, посвященную тому, чтобы пройтись по Англии… прямо в центре Лондона. — Да, если я не появлюсь, мне голову оторвут. Приходи страдать вместе со мной.

Рид качает головой, продолжая смотреть на толпу.

— Нет, я про ужин с Баком перед этим. Небольшой такой. Он сказал, что будут только ключевые люди, но я не уверен, что хочу проводить с этим типом хоть минутой дольше, чем необходимо.

У меня все внутри обрывается, и я хмурюсь, внимательно глядя на него.

— О чем ты вообще говоришь?

Рид перестает махать зрителям и поворачивается ко мне, нахмурив брови. Камеры снимают все происходящее, но, к счастью, не могут расслышать наш разговор.

— Ты не знал?

— Нет. Не знал.

Меня не удивляет, что Бак устраивает еще какое-то закрытое мероприятие. Но я потрясен тем, что слышу об этом впервые. И еще сильнее — тем, что он пригласил туда гонщика из другой команды.

Теперь желудок будто проваливается куда-то к коленям. Совершенно очевидно, что Бак хочет избавиться от меня, но вряд ли Рид станет моей заменой. Не представляю, чтобы он ушел из D’Ambrosi. Там он счастлив, весь сезон борется за места на подиуме и регулярно финиширует в первой тройке. Он не променяет все это на команду середины пелотона, которая уже сто лет не выигрывала гонок.

Но если Бак предложит ему столько денег, что отказаться будет невозможно, мне конец.

Потому что Рид — именно тот самый стопроцентный американский гонщик, о котором стопроцентно американский Argonaut всегда мечтал.

Мне приходится изо всех сил удерживать улыбку на лице, чтобы камеры не уловили бурю, которая бушует внутри. И чтобы Рид тоже ничего не заподозрил.