Страница 39 из 75
Так вот. Ползём мы еле-еле, а она — «быстро!» Тут я и понял, что для неё этот мир должен вовсе новой реальностью показаться. Если она даже двести лет взаперти просидела — значит, никаких средств передвижения на специальных магических контурах увидеть не имела возможности. Их тогда ещё не изобрели просто! Вся эта машинерия — это ж самый максимум лет сто пятьдесят как са-а-амые первые эксперименты делать начали. А до этого — лошадками с крейсерской скоростью десять километров в час. Или своим лётом. Я, кстати, замечал, что и летает она неторопливо, гораздо медленнее, чем Хотару или та же Айко. Я думал, что это специальная такая манера вальяжно-неторопливая, а оно, похоже, вона что. Внутренний мысленный ограничитель.
Но водитель понял вопрос арагонки по-своему — навроде как она его так ехидно подколола. И ответил, не замечая её поднятые в изумлении бровки:
— Так ить эта, госпожа Енрикетта, вот мы щас на дорогу выберемся — и будет вам быстро. А пока придётся почерепашиться, технику поберечь.
— Что вы говорите! Удивительно! — воскликнула баронесса. — Лошади, что тащили бы мою карету, скорее всего сломали бы ноги на такой скорости, да ещё по столь разбитой дороге! — И снова в окошко уставилась.
— Ну, так мы ж не в карете… — только и нашёл, что сказать водитель.
Мы выкатились на шоссе, и караван начал ускоряться.
А баронесса повернулась ко мне и уже строгим голоском произнесла:
— А теперь смотрите на меня, сеньор граф! — она окуталась серым маревом, и я с удивлением понял, что перестал ощущать её. Совсем. Вот смотрю на неё — сидит. А в магическом плане — нету ж никого!
— А как это? — не понял я. — Как вы это сделали?
— Окружи себя двумя восьмёрками сирени, — при последнем слове она поморщилась. Надо потом спросить почему. — И заставь её крутиться, закольцевав энергию внутри. Так она сама начнёт стирать свой след, как бы размазывая его по большей площади. А чем больше площадь следа, тем меньше его плотность.
В идеале вы сможете таким способом рассеивать энергию на довольно значительное расстояние. Скажем, сорок… м-м-м… — она пощёлкала пальцами… — Я забыла слово! Это, новое, ну?
— Для измерения?
— Да! Вот примерно такое, — она раскинула руки в стороны.
— Метр. И сколько примерно метров будет след шириной?
— О, сорок — спокойно! Или даже шестьдесят. Сто. Представьте: за вами будет тянуться шлейф, да. Но настолько прозрачный, что сверху, с высоты полёта, его просто будет не видно, а снизу он полностью сольётся с обычным энергетическим фоном.
— Звучит заманчиво.
— Ещё бы! Единственное, что от вас требуется — довести озвученное мной упражнение до автоматизма. И применять его как минимум во время ваших перемещений за пределы Клостервальда. Постоянно. Примерно также, как вы держите свои боевые щиты.
— Поня-я-ятно, — протянул я. Какая изящная и простая идея. Снизить концентрацию — и всё. Обалдеть! — Спасибо, сеньора Енрикетта. Я всё больше и больше понимаю, что отец очень не зря послал вас сюда. Очень не зря!
— Я рада, — кивнула она, качнув чёрными косичками (сегодня, ради боевого выезда, причёска была максимально строгой). — Я очень-очень рада. Если я смогу вам помогать и дальше, то возможно… — она не стала продолжать, углубившись в собственные мысли.
Я понял почему она не договорила. Так-то с понятием. Столько времени сидеть в каменной норе. И впервые выйти из неё аж пятнадцать лет назад! Да даже в том ужасном карьере, где оборотни сидят, всё веселей. Там-то хоть одна сторона камеры прутьями забрана. Ты можешь солнце видеть. Дождь слышать, запах снега чуять… А тут? Судя по рассказам, камера бетонная в толще сопки. На десятки, сотни лет! Ужас кромешный. Вот даже и не знаю, чтоб я лично выбрал. Наверное, сразу чтоб грохнули…
За этими мыслями я таки собрался и закрутил вокруг себя эти самые две восьмёрки и принялся гонять в них сирень. Не скажу, что сразу получилось. Да. Особое внимание приходилось уделять тому, чтоб не плеснуть сиренью в своих. Незачем это!
Проехали пару пустых, словно вымерших деревень. Судя по сгоревшей церкви в одной из них, «полосатые» побывали тут раньше нас. М-да…
— Сеньор граф! У вас светятся зубы! — заметила мне Енрикетта. — Аж в окне отсветы. Это может привлечь ненужное внимание.
— Натурально, ваш-сият-ство! Этсамое… демаскируете нас! — поддержал её водитель.
А мы ведь перед выездом обсуждали, что пока чрезмерно активных боевых действий в ближнем окружении Клостервальда предпринимать не будем. Оставалась слабая надежда, что усиленную охоту на нас прекратят, и партизанить можно будет в почти тепличных условиях. Так что внимания патрулей и постов охраны привлекать не следовало. Например, вон того, из трёх скучающих солдат, отирающихся у будки со шлагбаумом. Признаться, мне страшно хотелось их пришибить, но я сдержался, скрипнув зубами:
— Извините, постараюсь больше не подводить вас. Просто… видели сожжённую церковь? Это значит, полосатые чистильщики и тут орудуют. Их почерк. Загоняют жителей в один большой дом и жгут.
— Как это?.. Гражданских⁈ — изумился водитель. Грузовик вильнул, но быстро выровнялся. — Взаправду, ваш-сият-ство?
— Взаправду, — мрачно подтвердил я. И слово это наше, просторечно-сибирское, словно силы мне вернуло. А вот водитель всё качал головой и никак успокоиться не мог:
— Вы это, ваш-сият-ство, казакам-то расскажите. Оно надо. Чтоб только злее врага били! Чтоб сомнениев по части ентих цивилизаторов вообще никаких не осталось! Я так думаю.