Страница 69 из 113
Дмитрий, выслушав перевод, невольно поморщился — мысль о том, что отныне за ним будут ходить неотступной тенью вооружённые стражи, показалась ему тягостной, — но он слишком хорошо понимал, что спорить с этим распоряжением было бы верхом неблагодарности после того, что случилось этой ночью.
— Что до самого строительства, — продолжал Сигэнори, — оно не остановится ни на день. Более того — я распоряжусь, чтобы к вечеру сюда прибыло ещё сорок человек из числа плотников. Пусть Такаги Ёсинага, если он и вправду стоит за этим нападением, узнает, что его удар не только не остановил нас, но и заставил удвоить усилия.
Разговор о дальнейшей судьбе строительства прервал прибежавший от костра, где содержался пленный синоби, молодой самурай — тот доложил, что раненый, невзирая на перевязку, только что скончался, так и не проронив ни единого слова. Сигэнори выслушал эту новость с плохо скрытым раздражением, но, впрочем, без особого удивления: люди школы Кога издревле славились не только мастерством убийства, но и умением умирать без единого признания, — многие из них, как было известно, носили при себе спрятанные в одежде крупицы яда именно на случай пленения, чтобы унести тайну своего нанимателя вместе с собой в могилу.
— Что ж, — произнёс даймё после недолгого молчания, — прямых доказательств у нас по-прежнему нет, и, боюсь, уже не будет. Но у меня есть достаточно косвенных свидетельств, чтобы отправить в столицу провинции подробный доклад, а также направить письмо через доверенных лиц ко двору сёгуната, в котором изложить обстоятельства нападения и высказать свои подозрения относительно клана Такаги, не называя, впрочем, прямых обвинений, которые я не в силах подтвердить. Пусть об этом знают. Пусть Ёсинага почувствует, что за ним наблюдают, — даже если формального повода для открытой войны у меня пока нет.
Ближе к вечеру того же дня, когда тела погибших были уже преданы земле на небольшом, наспех освящённом монахом клочке земли неподалёку от лагеря — крестьян и самураев похоронили порознь, как того требовал обычай, а для Юки, по личному распоряжению Сигэнори, вырыли отдельную, окружив невысокой деревянной оградкой могилу на пологом склоне холма, откуда открывался вид на строящиеся укрепления и на далёкие горы, — Дмитрий, долго стоял у свежей насыпи, пока Феррейра не подошёл к нему и мягко не тронул за плечо, напоминая, что пора возвращаться в лагерь.
— Я поставлю здесь что-нибудь, — тихо сказал он, не оборачиваясь. — Не знаю ещё что. Но что-то, что останется, когда все забудут это утро.
— Поставишь, Дзимитори, — согласился священник. — У тебя ещё будет для этого время. А сейчас тебе нужно поесть и отдохнуть — ты бледен, как полотно, и я не удивлюсь, если к вечеру у тебя начнётся жар от одних только пережитых потрясений.
Дмитрий не ответил, лишь коротко кивнул и, бросив последний взгляд на свежую земляную насыпь, побрёл вслед за священником обратно в лагерь, где уже разгорались костры, где плотники, невзирая на пережитый ужас, вновь принимались за прерванную работу — заменяя обгоревшие брёвна, латая повреждённый настил. Вечером, когда лагерь понемногу погружался в тревожную, настороженную темноту — усиленные караулы, о которых распорядился Сигэнори, уже заступили на свои посты, а привезённые из его поместья собаки, ещё не привыкшие к новому месту, время от времени принимались лаять на шорохи в темноте, заставляя всех вздрагивать, — Дмитрий сидел у костра рядом с наспех восстановленным шатром вместе с Хаттори Кадзуо и несколькими старшими плотниками, обсуждая через Феррейру, что именно предстоит сделать в первую очередь. Разговор шёл тяжело, урывками — усталость и пережитое потрясение то и дело сбивали с мысли даже самых деятельных из собравшихся, — но само обсуждение работы, самой прозаичной и необходимой, помогало людям постепенно возвращаться из того оцепенения, в которое их поверг кровавый рассвет.
— Дзимитори-сан, — обратился к нему в какой-то момент Хаттори Кадзуо, и Феррейра, вслушиваясь в его размеренную, тяжёлую речь, старательно переводил каждое слово, — мне рассказал один из выживших самураев по имени Омадзуко-сан, что сегодня ты спас ему жизнь убив одного из нападавших на него их мечом. Среди моих людей уже говорят об этом с уважением. Некоторые самураи всю жизнь ждут случая доказать свою храбрость и не получают его — а ты получил его в первую же свою ночь настоящей опасности и не дрогнул.
Дмитрий устало покачал головой, глядя на пляшущие языки костра.
— Я не чувствую в себе ничего похожего на храбрость, Кадзуо-сан. Я просто не хотел умирать, не хотел, чтобы убили людей нашего уважаемого даймё, и не хотел, чтобы то, что мы строим, сгорело зря.
Хаттори Кадзуо, выслушав перевод, ненадолго замолчал, глядя на огонь с тем же тяжёлым, сосредоточенным выражением, что не сходило с его лица весь этот долгий день, а после произнёс, — (Феррейра позже признался Дмитрию, что редко слышал от этого немногословного воина столь развёрнутую речь):
— В нашей стране говорят, что истинная храбрость редко выглядит как храбрость в глазах того, кто её проявляет, — она чаще выглядит как отчаяние или упрямство. Только со стороны, много позже, становится ясно, что это было мужество. Не терзай себя вопросом, было ли то, что ты сделал этой ночью, достаточно смелым, Дзимитори-сан. Спроси себя лучше, что ты сделаешь завтра, — вот это куда важнее для человека, чей дом стал полем боя.
Слова эти, переведённые Феррейрой с явным уважением к сказанному, ещё долго не шли у Дмитрия из головы, пока он, наконец оставшись один в наспех восстановленном шатре, лежал без сна, глядя в тёмный полог над головой и снова и снова прокручивая в памяти события минувшей ночи: блеск клинка в темноте, крик Юки, тяжесть чужого меча в руке, горячую кровь на лице. Сон не шёл к нему долго, а когда всё же пришёл, был тяжёлым и рваным, полным неясных, тревожных образов, из которых он то и дело выныривал в холодном поту, хватаясь спросонок за край татами, будто вновь ожидая увидеть занесённый над собой клинок.