Пока цветёт Сакура

Глава 14 В предчувствие грозы

Работы в ущелье не останавливались уже вторую неделю, и время для Дмитрия слилось в одну сплошную, лишённую границ полосу — рассвет отличался от заката разве что цветом неба, а не сменой занятий. Землекопы копали, плотники тесали брёвна. Когда солнце садилось за гряду холмов, работа не замирала: на вбитых в землю шестах развешивали просмоленные факелы, и в их неровном, дрожащем свете ущелье превращалось в подобие преисподней — чёрные фигуры людей, орудующих лопатами и топорами, длинные, пляшущие тени на скалах, запах гари и свежей земли, смешанный с хвойным духом распиленной сосны. Сигэнори распорядился недвусмысленно: пока работа не завершена, она не должна прерываться ни на час. Работников делили на смены по десять-двенадцать часов в каждой, и едва одна партия, шатаясь от усталости, покидала ущелье, ей на смену тут же заступала другая, свежая, только что поднявшаяся из окрестных деревень. Только сам Дмитрий, единственный, кто знал общий план всех трёх линий обороны и всех скрытых ловушек между ними, не мог позволить себе такой роскоши — сменщика у него не было и быть не могло, и потому спал он теперь урывками, по три-четыре часа за ночь, чаще всего прямо на месте, в невысоком холщовом шатре, поставленном для него в стороне от основной стройки, у самого подножия скалы, откуда были видны сразу обе нижние линии укреплений.

Шатёр этот появился на третий день после начала масштабных работ, когда Хаттори Кадзуо, заметив, что чужестранец уже вторые сутки не покидает ущелье, коротко распорядился — и уже к вечеру того же дня несколько плотников, оторванные ненадолго от основной стройки, поставили у скалы лёгкий, но крепкий каркас, обтянутый плотной, вощёной тканью, непроницаемой для дождя. Внутри — циновка, тонкое одеяло, низкий столик для чертежей и небольшая масляная лампа, которую Дмитрий, возвращаясь под утро с обхода, зажигал, чтобы в последний раз, уже сквозь дрёму, свериться со своими схемами. Рядом, под отдельным навесом, была устроена и его личная кухня — сюда Мидори теперь не приходила, слишком далеко было от деревни, и её заменила молодая крестьянка по имени Юки, приставленная старостой специально для того, чтобы готовить чужестранцу отдельно от общего котла. Сигэнори распорядился на этот счёт лично, через Кадзуо: мастер должен есть не то, что достаётся простым землекопам, а сытную, привычную ему пищу, как они говорили: истощённая недоеданием голова хуже считает шаги и углы. Впрочем всем, кто участвовал в создании защитных сооружений по приказу даймё выдавалась усиленная пайка еды, потому что обессиленный от плохого питания работник, будет хуже махать топором и рыть землю. Дмитрий же впервые за всё время пребывания здесь в своей миске, помимо риса и рыбы, начал обнаруживать настоящее мясо: то куски дичи, добытой по особому разрешению Кадзуо на ближайших склонах, то птица — жёсткая, жилистая, но всё же курятина, зажаренная на углях с тем же кунжутным маслом, к которому он уже успел привыкнуть. Юки, застенчивая, немногословная девушка лет двадцати, приносила ему еду прямо в ущелье, туда, где он в это время находился, и, дождавшись, пока он поест хоть немного, забирала пустую посуду и уходила, кланяясь, — Дмитрий, признаться, чаще всего съедал едва половину принесённого, слишком уставший, чтобы по-настоящему чувствовать голод, а не просто механически заталкивать в себя пищу, как заталкивают дрова в печь, чтобы она не погасла.

Первая линия обороны — та самая, что перекрывала ущелье в самом узком его месте, — была почти завершена. Двойной частокол из заострённых сосновых брёвен, вкопанных на две трети своей длины и наклонённых навстречу нападающим под углом, который Дмитрий на глаз определил градусов в пятнадцать, чтобы штурмовые лестницы и приставные жерди соскальзывали с гладкой, ошкуренной поверхности брёвен, не находя опоры, — этот частокол тянулся теперь сплошной стеной поперёк всего ущелья, от одного скалистого склона до другого, и был высотой в два человеческих роста, считая от дна вырытого перед ним рва. Сам ров, глубиной около полутора метров и такой же примерно ширины, был уже почти выкопан, и Дмитрий, обходя его края, лично указывал, где именно вбивать заострённые колья, которые предстояло замаскировать тонким слоем веток, соломы и сверху присыпать землёй, — так, чтобы неосторожный воин, прыгнувший вперёд, обнаружил ложное дно там, где ожидал твёрдую землю. За частоколом, изнутри, был устроен узкий боевой ход — приподнятая над землёй на невысоких сваях дощатая дорожка, по которой защитники могли перемещаться вдоль всей линии обороны, стреляя через специально прорубленные щели-бойницы, расположенные достаточно низко, чтобы бить по ногам и корпусу штурмующих, но достаточно узко, чтобы вражеские стрелы не находили в них лёгкой добычи. «Это, — объяснял Дмитрий через Феррейру одному из старших самураев, приставленных к нему для надзора за работами, — не просто стена. Это стена, из-за которой можно стрелять, оставаясь почти невидимым, а враг, штурмующий её, вынужден карабкаться вверх, теряя равновесие, теряя дыхание, теряя людей ещё до того, как доберётся до верха».

Вторая линия, расположенная выше по склону, ближе к самому перевалу, задумывалась иначе — не как сплошная преграда, а как приподнятая платформа для стрелков, укрытая за плетёными из ивовых прутьев щитами, обмазанными для защиты от огня глиной. Здесь, на естественном скальном выступе, возвышавшемся над узкой тропой шагов на десять, Дмитрий распорядился настелить дощатый помост, способный вместить разом два десятка лучников, а позже, если удастся раздобыть достаточно мушкетов, — и такое же число стрелков с огнестрельным оружием. Смысл этой второй линии был прост и вместе с тем коварен: если враг всё же проломит или обойдёт первую преграду, он окажется на узком, зажатом между скал участке дороги, полностью простреливаемом сверху, — и уйти оттуда, кроме как вперёд, под новый обстрел, или назад, через уже разрушенный частокол, будет попросту некуда. Именно этот участок, лежащий между первой и второй линиями, Дмитрий про себя называл «мешком» — по-русски, конечно, ибо японского слова для такого понятия он не знал, да и вряд ли оно тут вообще существовало, — и именно здесь, в этом самом мешке, разворачивалась теперь та часть работ, что интересовала его самого больше всего.