Страница 69 из 368
, сирота с самого своего рождения. Дядя, младший брат отца, приютил мальчика у себя в доме, а когда исполнилось Шиню восемь лет, определил его в школу. Наделенный острым умом от природы, Шинь был, однако же, сверх меры ленив, и, хотя дядюшка его прозябал в величайшей бедности, племянник, бывало, и перстами не пошевелит, чтобы помочь ему. По утрам он ходил в школу, а вечерами нежился в безделье и праздности: больше ни о чем он и думать не желал.
Юные дни быстротечны; Тю Шиню исполнилось уже девятнадцать лет, а он даже не заметил, как пролетели годы. Меж тем скаредной тетке давно надоело кормить Тю Шиня задаром, и как-то однажды, когда муж по какому-то делу уехал из дома, достались племяннику на ужин и завтрак только чистая чашка да пустой котелок; вдобавок тетка набросилась на него с упреками и бранью. Не говоря ей худого слова, Тю Шинь собрал свои книги и воротился в родительский дом.
С той поры, как отец и мать Тю Шиня покинули этот мир, в доме их никто не жил, и он стоял заколоченный и заброшенный вот уже двадцатый год. Пол в нем порос травою и мхом, а у порога торчал колючий кустарник. Кроме старой скамьи, лежанки да куска изодранной циновки, в доме ничего не оказалось. Тю Шинь сложил на скамью свои книги и прилег на лежанку. В сердце его не было ни обиды, ни гнева, лицо хранило спокойствие.
Когда дядя вернулся домой, жена, не жалея слов, принялась всячески чернить и хулить племянника. Дядя же, хотя и понял, отчего Тю Шинь ушел из дому, спорить с нею не стал, а только воскликнул в притворном гневе:
— Твоя правда! Да и кто захочет кормить и обихаживать такого бездельника? И не подумаю звать его обратно, сам приползет к порогу! — А после спросил жену: — Давно ли ушел племянник?
— Вот уже третий день, — отвечала жена.
Не сказав ей больше ни слова, дядюшка покончил с ужином, улегся в постель и сделал вид, что заснул. Дождавшись полуночи, он встал потихоньку с постели и отнес Тю Шиню немного денег и рису. Отдавая все это племяннику, он сказал ему:
— Повремени денек-другой, женина злость уляжется, и ты вернешься к нам.
Шинь согласился. Однако миновали три дня, а он все не приходил.
Дядя явился к нему снова и сказал:
— Тетка давно перестала сердиться, отчего же ты не возвращаешься? Деньги и рис у меня кончились, я беден, ну чем, скажи на милость, мне кормить и содержать тебя дальше? Древние говорили: «Лишняя чашка да лишняя пара палочек — риса в котле не убавят». Ведь когда ты ешь вместе с нами, в семье, расход незаметен. Брат и сестра мои умерли, и нет у меня в этой жизни ни единой родной кровинки, кроме тебя. И вот я вижу, что ты решил уморить себя голодом. Ну разве можно так меня огорчать?
И вновь Тю Шинь пообещал ему вернуться через три дня, и вновь обманул его. Трижды, а то и четырежды приходил за ним дядюшка, однако Тю Шинь всякий раз просил у него отсрочки. Потеряв всякое терпение, дядюшка сказал ему:
— Если уж ты совсем ума решился, что ж, живи как знаешь. Но теперь ноги моей здесь больше не будет, и приносить я тебе ничего уже не смогу!
Заплакал дядюшка и побрел восвояси. А Тю Шинь в эту ночь уснул голодный. Вдруг появился перед ним придворный в четырехугольной шляпе, за ним шествовала свита в два или три десятка человек; в руке у придворного была золотая дощечка с надписью: «Повелеваем принцу-супругу прибыть ко двору. Такова Наша воля».
Тю Шинь отправился вслед за ним. Не прошли они и пяти замов, как вырос перед ними величественный дворец, где жил, как видно, сам государь. Придворный повел Тю Шиня запутанными и хитроумными переходами, по галереям и залам, красоту которых описать невозможно, и вскоре они оказались в просторных золотых покоях. У крыльца высились изваянья драконов, потолки подпирали покрытые лаком колонны с резными змеями, пол был выложен хрусталем, а на стенах изображены фениксы. Посреди покоев висел полог, расшитый жемчугами.
— Прошу вас, принц, обождите немного, покуда я, недостойный, доложу о вас ее величеству, — прошептал придворный.
Тут он на некоторое время оставил гостя одного, затем вернулся и провозгласил:
— Вдовствующая государыня уже восседает на троне, прошу вас, принц, сотворить положенные поклоны.
Не успел Тю Шинь, преклонив колена, дважды поклониться, как из-за полога раздался громкий голос:
— Наш зять не чета всем прочим подданным, для чего же ему воздавать Нам обычные почести?
И государыня приказала одному из придворных помочь Тю Шиню подняться с колен и ввести его в тронный зал.
Тю Шинь увидел старую женщину, лет шестидесяти, сидевшую на ложе, украшенном изваяниями драконов. Весь ее облик внушал почтение и трепет.
— Перед вами вдовствующая государыня, — шепнул придворный Тю Шиню.
Государыня приветливо улыбнулась Тю Шиню:
— О, вот и пожаловал зять, поистине дорогой Нашему сердцу!
И предложила ему присесть. Вельможа из свиты подвел Тю Шиня к стоявшему вблизи трона золотому ложу.
Государыня приказала подать чай.
Четыре служанки красоты несравненной подали Тю Шиню нефритовую чашку с чаем, источавшим сладостное благоухание орхидей
{175}
. Тю Шинь поднес чашку к устам.
После чаепития государыня подала знак, и началось пиршество. Предшествуемые музыкантами и певцами, вошли восемь служителей и поставили перед Тю Шинем большой золотой поднос. Затем были внесены вина и яства, и тут государыня послала за наследным принцем. Вскоре на золотых носилках появился в зале отрок лет одиннадцати. Когда служанки помогли ему сойти, государыня сказала:
— Дитя мое, вот супруг твоей сестры. Он сегодня у нас впервые, полон смущенья, ободри его и как подобает угости на пиру.
Тем временем министр разлил вино; напиток был чист и ароматен. На подносах теснились диковинные яства, отменные и прекрасные на вкус, каких на земле не сыскать.
Когда и Тю Шинь и государыня выпили уже довольно вина, она промолвила, обращаясь к нему:
— Некогда покойный государь, супруг Наш, и царственный ваш родитель, поклялись связать наши семьи узами брака, подобно семьям Чжу и Чэнь
{176}
. Вам сравнялось ныне девятнадцать лет, принцесса Монг Чанг встретила и проводила восемнадцать весен, Нам исполнилось недавно шестьдесят. Наконец-то сбылось желание Наше устроить счастье детей: единственная дочь обретает супруга.
Не постигая смысла ее слов, Тю Шинь, однако же, кивал головою и поддакивал ей. Вдруг течение их беседы прервал придворный звездослов и летописец; склонившись пред государыней, он сказал: