Страница 116 из 368
В том же XVI веке вьетнамский поэт Нгуен Бинь Кхием пишет стихотворение на вэньяне о коварной мыши, которая пробирается в самые недоступные места: под фундамент общественного дома, который обычай запрещал разбирать, и даже в крепостные стены. От прожорливости мыши «плачет тощий, голодный работник», но поэт надеется, что злую мышь в конце концов убьют и выставят на рынке для всеобщего обозрения и презрении.
Возможно, что в XVI столетии появляется и забавное «Повествование о целомудренной мыши», написанное стихами, в котором еще звучат отголоски прежних рассказов об оборотнях, вступающих в общение с людьми. Заметим, кстати, что автор «Истории мыши-оборотня» включает в повествование все известные ему упоминания о мышах, и если бы он жил, как предполагают некоторые, много позже Ле Тхань Тонга, то наверняка привел бы в новелле и стихи Нгуен Бинь Кхиема.
Ле Тхань Тонг обильно цитирует древние стихи, дает понять, что ему известно и безымянное «Повествование о целомудренной мыши», и этим еще более усиливает литературное оснащение новеллы. Оно возрастает от сборника к сборнику, вытесняя летописную традицию и поэтику храмовой легенды. Одновременно и неразрывно с этим происходит усиление новеллистического, повествовательного элемента в рассказе, что подчеркивается и фигурой рассказчика.
Еще танские новеллисты, чтобы придать своим рассказам большую достоверность, уверяли читателей, что знали своих героев или слышали о них от своих друзей или родственников. Но дело не только в этом. Дело в том, что произведения Ле Тхань Тонга, обладая традиционным фоном народного рассказа о чудесах, представляют собой «нарочно вымышленные» повествования. В них есть литературный замысел. Это особенно заметно в «Перебранке двух Будд» и «Рассказе о мыши-оборотне», где автор — непосредственный участник или свидетель событий. Ле Тхань Тонг был королем и, как Сын Неба, он должен был знать все, что творится в его государстве. Мало того, видимо, прикрывшись прозванием мужа с южных гор, он еще и пишет «поучение», как бы совершенно отстраняясь от повествования.
Книга завершается новеллой из сборника Нгуен Зы «Обширные записи рассказов об удивительном», написанного в начале XVI века. Этот сборник венчает двухсотлетний путь, который прошла литературная вьетнамская новелла от записей удивительных видений и храмовых легенд до развитых сюжетных повествований с тонко спрятанной литературной идеей и традиционным эпилогом.
О самом Нгуен Зы нам известно немного. Он был одним на лучших учеников знаменитого вьетнамского философа и литератора Нгуен Бинь Кхиема (1491—1585), о котором говорилось выше. Он успешно сдал государственные экзамены и получил должность правителя уезда. Но уже через год он ушел в отставку, возможно, в знак, протеста против незаконно захватившей власть в стране семьи Мак. В его сборнике двадцать новелл. Герои их — то человек, подающий в суд на дракона Царю Подводного царства, то оборотни — лиса и обезьяна, отговаривающие короля охотиться в их лесах. Перед нами пестрый мир, в которое люди встречаются с духами, мир, столь характерный для сформировавшейся литературной новеллы и соседних вьетнамцам народов — китайцев, корейцев. Произошло, однако, качественное изменение: если в ранней прозе представители «потустороннего мира» не говорят, а вещают, не действуют, а поступают согласно своим мифологическим или культовым функциям, то есть зачастую являются чем-то вроде «deus ex machina», если люди — горой рассказов кажутся гораздо пассивнее этих духов и драконов, то в книге Нгуен Зы люди и духи существуют «на равных», более того, их отношения осязаемо, житейски реальны, возведены в равную литературную степень. До возникновения индивидуального литературного стиля было еще далеко, но переход от фольклора к собственно повествовательной прозе уже состоялся.
В само название книги — «Обширные записи рассказов об удивительном» («Чуенки манлук») — входит слово «чуенки», как раз и означающее «повествования об удивительном»; в Китае, например, это слово стало жанровым обозначением для танской новеллы (во многом близкой рассказам Нгуен Зы).
* * *
В заключение несколько слов о языке и стиле новелл. Как уже говорилось, все авторы писали на вэньяне. К сожалению, в нашем распоряжении не было самих оригиналов, они давно стали уникальными и, в общем, недоступными современному массовому читателю во Вьетнаме. Поэтому вьетнамские ученые перевели их на современный язык, а М. Н. Ткачев — с современного вьетнамского на русский. Мы смогли ознакомиться в оригинале лишь с новеллой Ву Куиня о Ха О Лое и можем говорить о ней как о типичной в известной мере по стилю. Она написана на не слишком отточенном вэньяне, довольно легком, но вместо с тем весьма образном. Длительная традиция давала автору возможность насытить текст скрытыми реминисценциями, которые были понятны лишь знатоку древней прозы. Вот Ха О Лой поет, и голос его вьется вокруг стропил и останавливает в небе бегущие облака. Начитанный человек сразу понимал, что герой новеллы был подобен древним китайским певицам Хань Э и Со Тань, описанным в даосском трактате «Ле-цзы» (см.
коммент. 163
). Таких ассоциативных отсылок в тексте множество, в комментариях мы старались указать на наиболее известные из них, хотя современные вьетнамские издатели и не всегда это делают. Было бы неверно думать, что все написанное на едином литературном языке в разных странах становилось достоянием какой-то единой «вэньяневской литературы». Такой общей литературы никогда не существовало, хотя, может быть, теоретически она могла бы существовать.
Старинная вьетнамская проза не переводилась ни на один иностранный язык. Русский перевод ее — первый и важный шаг в этом направлении.
Б. Рифтин
Заключая книгу, переводчик и авторы комментария приносят искреннюю благодарность вьетнамскому профессору Хоай Тханю и его коллегам за помощь в работе над русским изданием этой книги.