Исцели мою душу

— Твой таинственный пациент. Айзек Кросс. Красный код. — Орлов вывел на экран диаграмму. — Я посмотрел его показатели за первые сутки. Минимальная мозговая активность. Никакой динамики. Ты держишь его в отдельной палате, с личным мониторингом, с дополнительным оборудованием. Это расходы. А результата нет.

— Прошло меньше двух дней, — возразила Кира. — Он в коме. Вы же не ждёте, что он встанет и пойдёт через сутки?

— Я вообще ничего не жду, — холодно ответил Орлов. — Я говорю о фактах. Красный код, по протоколу, означает паллиативное наблюдение. Ты же нарушила протокол, перевела его в отделение и тратишь на него магию, которую могла бы потратить на пациентов с реальными шансами. Я задаю тебе прямой вопрос: есть ли у этого пациента перспектива? Да или нет?

Кира замялась. Резонанс. Жар. Движение пальцев, которое, возможно, ей померещилось. И его магия, которая тянулась к ней из темноты. Всё это не было доказательством. Но это было правдой.

— Есть, — сказала она.

— На чём основан твой оптимизм?

— На магическом резонансе, — ответила она. — У нас с ним целительский резонанс. Сильный. Это повышает шансы на пробуждение.

Орлов уставился на неё изучающим взглядом. Потом откинулся на спинку кресла и усмехнулся:

— Резонанс? Между целителями? Я слышал об этом. Легенды, не более. Ни одного задокументированного случая за последние пятьдесят лет.

— У меня есть показатели, — сказала Кира. — Когда я провожу сеанс, его мозговая активность повышается втрое. Браслет фиксирует.

— Покажи.

Кира вызвала данные на планшете и переслала ему. Орлов пробежал глазами по графикам, и его улыбка слегка поблекла.

— Это интересно, — признал он. — Но недостаточно. Мозговая активность на несколько секунд — не гарантия пробуждения. Мне нужны результаты. Если за две недели он не выйдет из комы, я спишу его в паллиатив. А вместе с ним — и твоё отделение.

— Две недели — слишком мало, — сказала Кира.

— Две недели — это самое лучшее, что у тебя есть, — отрезал Орлов. — Используй их с умом. И да, Кира... — Он посмотрел на неё поверх очков. — Если ты нарушишь этический кодекс при лечении этого пациента, я узнаю. И тогда даже резонанс тебя не спасёт.

Кира не ответила. Встала, кивнула и вышла из кабинета. Мина последовала за ней.

В коридоре она прислонилась к стене и закрыла глаза.

— Две недели, — прошептала Мина. — Это безумие.

— Это Орлов, — ответила Кира. — Ему плевать на пациентов. Ему нужна эффективность на бумаге. Если я не разбужу Айзека...

— Разбудишь, — перебила Мина. — Ты же чувствуешь резонанс. Это не просто так.

— Он может не успеть. Две недели — это ничто для коматозника.

— Тогда сделай так, чтобы успел. — Мина положила руку ей на плечо. — Ты лучший целитель в этом корпусе, Кира. Не из-за магии. Из-за того, что ты не сдаёшься. И он не сдастся, если ты будешь рядом.

Кира открыла глаза.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. Иди к нему. А с документами я разберусь.

Вечером она снова сидела у койки Айзека.

За окном сгущались сумерки — небоскрёбы зажигали неоновые вывески, отбрасывая в палату сине-розовые блики. Мониторы мерно пищали. Капельница отсчитывала капли. Кира придвинула стул ближе и положила ладонь на его руку — без магии, просто человеческое тепло.

— Я прочитала твоё дело, — сказала она. — Полностью. Знаю про мать, про отца, про академию. Знаю про десять лет на передовой без единого отпуска. И про рапорт, который тебе отклонили три года назад. Ты пытался уйти, а тебя не пустили.

Она помолчала.

— Я тоже пыталась уйти. Пару лет назад. Когда поняла, что восемьдесят процентов моих пациентов умирают, несмотря на всё, что я делаю. Я пришла к Орлову и сказала: «Я больше не могу». А он ответил: «Ты — единственный целитель с живой магией в этом секторе. Если ты уйдёшь, отделение закроют». И я осталась. Не потому, что хотела. Потому что не смогла бросить тех, кто ещё жив.

Она перевела взгляд на его лицо.

— Мы с тобой похожи, Айзек. Мы оба не умеем говорить «нет». Оба выгорели на работе, которая стала нашей жизнью. Орлов дал мне две недели. Если ты не проснёшься, отделение закроют. Всех моих пациентов переведут в паллиатив.

Она сжала его пальцы.

— Ты нужен мне, — сказала она тихо. — Не только как доказательство, что живые целители лучше машин. Ты нужен мне как... — Она замялась, подбирая слово. — Как тот, кто понимает. Знает, каково это — чувствовать чужую боль как свою. Кто тоже однажды сдался и кому нужен шанс вернуться.

Она замолчала. В палате было тихо.

А потом — снова движение. Едва заметное, но отчётливое: его пальцы дрогнули и слабо, неуверенно сжали её ладонь.

Кира замерла, боясь дышать. На этот раз ей не показалось. Его рука — слабая, едва живая — лежала в её ладони, и пальцы чуть заметно обхватывали её запястье. Словно он пытался удержать её. Словно говорил: «Я здесь».

— Ты слышишь, — прошептала она. — Ты слышишь меня?

Пальцы сжались чуть крепче.

Кира сидела неподвижно, чувствуя, как по щекам текут слёзы. Она не плакала уже много лет — с тех пор, как её первый пациент умер у неё на руках, и она сказала себе, что слёзы не помогут. Но сейчас они текли сами, и она ничего не могла с этим поделать.

— Я разбужу тебя, — сказала она. — Чего бы мне это ни стоило.

Кира держала за руку мужчину, который только что впервые пошевелился после недель комы, и впервые за долгое время чувствовала нечто, похожее на надежду.