Страница 67 из 90
И там, далеко, за сотней вёрст, кто-то кричит.
Думай, Виенна.
Думай, чёрт возьми, ты умеешь.
Гранит.
Нож в стыке.
В стыке.
Я открываю глаза.
Он воткнул нож не в камень. Он воткнул его в шов — в тот самый шов, где алтарная плита стыкуется с плитами пола. И я, стоя на коленях, вижу этот шов вблизи.
Раствор.
Серый, старый, крошащийся.
Известковый раствор.
Гранит вечен. А то, на чём он лежит, — нет. Четыреста лет назад эту плиту клали на известковый раствор, потому что другого тогда не было. И четыреста лет она стоит не на камне.
Она стоит на извести.
А под известью — я знаю это, я знаю это точно, потому что я видела, как разбирали пол, и видела штабель снятых плит у стены, и видела, что под ними, —
Под ними подсыпка.
Песок и щебень. Так кладут всегда, чтобы плита села ровно. Плита в четыре шага длиной. Гранит. Она весит столько, что её сюда затаскивали, наверное, всей деревней.
И она стоит на песке.
А песок — это не камень.
Песок течёт.
— Милорд! — вскрикивает Гримо. — Милорд, свечи!
— Молчать!
Боль накатывает волной, и я почти теряю сознание.
Почти.
Я поворачиваю голову.
Штабель снятых плит стоит у стены, в двух шагах от алтаря. Их сложили аккуратно, одна на другую, десятка полтора — тяжёлых, толстых, каждая в два пальца.
Полтора десятка плит на одном краю разобранного пола. А подсыпка под алтарным камнем сухая. Она четыреста лет лежала под полом, куда не течёт вода, и она рассыпчатая, как крупа.
Вэйран сам приказал разобрать пол. Он снял с подсыпки половину нагрузки — и сложил её всю на один край. Он сам подготовил обвал. Он просто об этом не знает.
Мне нужно, чтобы плиты упали. Мне нужно, чтобы этот штабель — полтора десятка гранитных плит, полторы тысячи фунтов — рухнул на край подсыпки. Тогда песок пойдёт. Он пойдёт в сторону наименьшего сопротивления, туда, где пусто.
А пусто — под алтарём.
И четырёхсотлетняя плита поедет. Я не могу шевельнуть рукой. Меня держат двое, и на моей ключице лежит ладонь дракона, который сейчас выжигает из меня всё, чем я была.
Но у меня есть голос.
И у меня есть Гримо.
— Гримо! — кричу я.
Управляющий вздрагивает.
— Гримо, слушай меня! Ты пишешь донесение в Совет?!
— Виенна, замолчи, — рычит Вэйран.
— Ты пишешь, что я казнена?! — Я кричу изо всех сил, и голос рвётся. — Гримо, ты знаешь, что бывает за ложное донесение Короне?!
— Заткни её! — рявкает Вэйран.
Но Гримо уже смотрит на меня. Сухонький, лысеющий, с фиолетовыми от чернил пальцами. Человек, который служит не хозяину, а порядку.
— Гримо! — кричу я. — В моей куртке! На скамье! Под подкладкой, слева!
— Заткните её!!!
— Семь долговых расписок! — ору я. — С припиской его руки! Он скупил долги моего отца, чтобы меня купить! Сговор ничтожен, Гримо, я никогда не была его невестой, и приговор о краже незаконен!
Гримо стоит с пером в руке. Он смотрит на мою куртку.
— Он ведёт вас на плаху! — кричу я. — Ложное донесение, незаконная казнь и запрещённый обряд! Это три статьи, Гримо! Тебя повесят вместе с ним, и твоя подпись будет стоять на всех трёх бумагах!
Вэйран отрывает ладонь от моей метки.
На секунду.
Одну секунду.
Боль отпускает, и я вдыхаю.
— Гримо, — очень спокойно говорит Вэйран, поднимаясь. — Возьми её куртку и брось в огонь.
Гримо не двигается.
— Гримо.
— Милорд… — сипит управляющий. — Милорд, это правда? Про расписки?
— Возьми куртку.
— Я служу вам пятнадцать лет, милорд, — говорит Гримо. Голос у него тонкий, дрожащий. — Я вёл ваши книги. Я никогда не подписывал ложных бумаг.
Он делает шаг назад.
— Даже для вас.
Вэйран смотрит на него.
А потом идёт к нему через часовню.
И в этот миг я остаюсь без его ладони на своей метке, без его взгляда — и с двумя стражниками, которые всё ещё держат меня за руки, но которые смотрят не на меня, а на своего хозяина.
Пора.
Штабель плит стоит в двух шагах. Я подтягиваю под себя ноги — те, что стояли на коленях, — упираюсь стопами в гранит, вжимаюсь спиной в чужие руки и толкаюсь.
Изо всех сил.
Всем телом.