Страница 63 из 90
За окном светает. Метка на ключице холодная — Ксаэн всё ещё в столице. Через шесть дней Совет решит, вешать меня или нет. Значит, через шесть дней я должна стоять в том зале с этими семью листами.
Думай, Виенна.
Дорога до столицы занимает четверо суток. Значит, выезжать надо послезавтра. С гвардейцами, открыто, по тракту, потому что теперь мне нельзя пропасть по дороге.
Я складываю расписки, заворачиваю в холст и иду спать. И впервые за неделю засыпаю сразу.
* * *
Вэйран
Она приходит ко мне сама. Гримо докладывает вечером: у ворот женщина, назвалась Одеттой Ливен, требует, чтобы её приняли.
Я велю впустить.
Она входит в мой кабинет — прямая, в тёмном дорожном платье, ни одна прядь не выбилась, — и садится в кресло, которое я ей не предлагал.
— Милорд, — говорит она. — Моя дочь была у нас в доме три дня назад.
Я откладываю перо.
— Продолжайте.
— Она забрала бумаги. Мой муж отдал ей все долговые расписки. — Одетта складывает руки на коленях. — Те, что с вашей припиской.
Я смотрю на неё и молчу.
— Я стояла у окна и видела, как она уезжает, — говорит эта женщина. — Одна. Верхом. Без охраны.
— И почему вы здесь?
— Потому что если она довезёт эти бумаги до Совета, вы пропали, — говорит Одетта. — А если вы пропали, то пропали и мы. Долги вернутся. Дом отберут. У меня младшая дочь, милорд, и ей через год выходить в свет.
Она смотрит мне прямо в глаза. Я разглядываю её с искренним интересом. За свою жизнь я видел немало людей, продающих своих. Обычно они мнутся, торгуются, объясняют, кричат, что их вынудили.
А эта сидит в кресле с прямой спиной и говорит о деле.
— Чего вы хотите?
— Расписки моего мужа. Все. Погашенными. — Она не мигает. — И место при дворе для Лисбет.
— А что взамен?
— Она поедет в столицу послезавтра, — говорит Одетта Ливен. — Через Лощину, потому что тракт длиннее на день, а ей нужно успеть к заседанию.
Я откидываюсь в кресле.
— Вы понимаете, что я с ней сделаю?
Она смотрит на меня.
И я вижу — совершенно ясно, — что она понимает всё. Что она знает про обитель, про пол, про двадцать три тела. Что она знает, кто я такой.
— Милорд, — говорит Одетта Ливен, — моя старшая дочь всегда была строптива.
Она поднимается.
— Она сама во всём виновата.
Я смотрю ей вслед, когда она выходит, и ловлю себя на странном чувстве. Я почти всю жизнь считал себя худшим человеком из всех, кого знаю. Оказывается, я себе льстил.