Страница 62 из 90
Глава 35. Пустая
Вэйран
Обряд я нахожу на одиннадцатый день.
Не в библиотеках — там всё выскоблено триста лет назад. Я нахожу его у расстриги, спившегося священника, которого выгнали из столицы за торговлю реликвиями и который теперь живёт в двух днях пути от Даргена, в деревне, где даже кабака нет.
Он трясётся и просит вина.
Я даю ему вина.
— Обряд разрыва, — говорит он, обхватив кружку обеими руками. — Милорд, за такие слова…
— Я знаю, за какие слова что бывает. Говори.
Он пьёт. Долго. Потом ставит кружку и вытирает рот.
— Он работает, — говорит расстрига. — В том-то и беда, милорд, что он работает.
— Объясняй.
— Метка Истинной — это не украшение. Это нить. Она идёт от женщины к дракону и обратно, и по ней течёт всё: тепло, боль, страх, сила. Дракон чувствует свою истинную, где бы она ни была. Она чувствует его.
— Это я знаю.
— А теперь представьте, милорд, что нить перерезали.
Он снова тянется к кувшину. Я отодвигаю.
— Договаривай.
— Дракон выживает, — говорит расстрига. — Ему будет худо. Очень худо, милорд, я слышал, что они после этого воют неделями и жгут собственные земли. Но он выживет.
— А женщина?
Расстрига смотрит на меня.
— А женщина останется, — говорит он.
— То есть?
— Она будет дышать. Есть, если покормят. Вставать, если поднимут. — Он облизывает губы. — Только внутри ничего не будет. Ни воли, ни памяти о том, что она когда-то чего-то хотела. Пустая.
Он усмехается беззубым ртом.
— Кроткая, милорд. Кроткая до самого конца.
Я сижу и смотрю в огонь.
Кроткая.
Полгода назад дочь камнереза при трёх десятках гостей объявила, что скорее пойдёт ворочать глыбы, чем ляжет со мной. Я хотел увидеть, как этот взгляд гаснет.
Я перепробовал всё. Обитель её не сломала. Голод не сломал. Побег, собаки, суд, тюрьма, свадьба — ничего. Она стояла у меня в камере, немытая, стриженая, семь дней в яме, и говорила: покорной я не буду ни живой, ни мёртвой.
А теперь оказывается, что способ был.
Один-единственный.
— Что нужно для обряда? — спрашиваю я.
— Три вещи, милорд. — Расстрига загибает пальцы. — Первое: сама женщина. Живая, в сознании и на месте. Мёртвая или спящая не годится, нить рвётся только у живой.
— Второе?
— Алтарный камень. Не всякий: старый, освящённый, из тех, что клали до запрета. Такие остались в трёх местах королевства, и одно из них…
Он поднимает на меня мутные глаза.
— …в вашей часовне, милорд. В Даргене. Ей четыреста лет.
Я киваю. Я это знал. Я потому и спросил.
— Третье?
— Третье — тот, кто разорвёт. — Расстрига откидывается назад. — Дракон, милорд. Живой дракон, который положит руку на метку и назовёт женщину своей. Метка не терпит подмены: она вспыхнет — и в этот миг её можно рвать.
Он усмехается.
— Так что вам понадобитесь вы сами.
Я даю ему золотой и выхожу. За порогом ночь, снег, деревня в семь домов. Мой человек ждёт у лошадей.
— В Дарген, — говорю я. — И вот ещё что. В часовне разберите пол вокруг алтаря. Аккуратно, не ломая. Мне нужно посмотреть на камень.
— Слушаюсь, милорд.
Я вставляю ногу в стремя и вдруг останавливаюсь.
Забавно.
Пять месяцев я ломал эту женщину всем, что у меня было. Деньгами. Голодом. Законом. Стыдом. А сломается она от того, чего я вообще не выбирал: от золотой метки, которую ей поставили боги.
Она сама притащила мне ключ от себя.
* * *
Виенна
В Аргалл я возвращаюсь на третий день. Расписки лежат у меня под подкладкой куртки, и всю дорогу я еду, придерживая их рукой, как придерживают ребёнка.
Ксаэна ещё нет.
Марта встречает меня во дворе, и по её лицу я всё понимаю раньше, чем она открывает рот.
— Вести из столицы, — говорит она.
Она заводит меня на кухню, наливает похлёбки и не смотрит в глаза.
— Он это сделал. Встал перед Советом и выложил счета своего отца. При всех.
— И?
— И зал взорвался, госпожа. Гонец говорит, крик стоял такой, что слышно было на площади.
Она садится напротив.
— Одни кричали, что он позорит древний род и что его надо гнать. Другие кричали, что если герцог д'Аргалл нашёл в себе честь сказать это вслух, то пусть теперь встанут остальные.
— И встали?
Марта смотрит на меня.
— Двое, — говорит она.
Я откладываю ложку.
— Двое?
— Барон Керн и старый лорд Вермут, у которого три дочери. — Марта поджимает губы. — Оба признались, что платили Обители. Вермут плакал, говорят.
Двое из двадцати девяти.
Мало.
Но год назад их было бы ноль.
— А герцог?
— Герцога вывели из Совета до конца разбирательства. Титул не тронули. Пока. — Она замолкает.
— Что ещё?
— Госпожа… — Марта отводит глаза. — Там есть второе. Лорд Вэйран подал прошение. О том, что раз брак не состоялся, то и приговор Совета остаётся в силе.
Ложка выпадает у меня из руки и звенит о стол.
Ну конечно.
Как я могла об этом забыть. Совет предложил мне выбор: брак или виселица. Я выбрала брак. Брак не состоялся — метка не позволила.
Значит, я не жена.
Значит, я по-прежнему осуждённая воровка, и приговор надо мной висит целый, никем не отменённый, а всё, что мне дала метка, — это отсрочка.
— Что решил Совет?
— Ещё не решил. — Марта комкает передник. — Заседание через шесть дней.
* * *
Ночью я раскладываю расписки на столе в кабинете Ксаэна.
Семь листов.
«Долг выкуплен домом Дарген». Семь раз, одной и той же рукой. Я сижу над ними до рассвета, и постепенно всё складывается — так же, как складывались швы под известняковым полом.
Уложение о сговоре. Я читала его в столичной библиотеке от корки до корки, лёжа на полу между стеллажами. Сговор о браке ничтожен, если совершён обманом или под принуждением.
Отца принудили. Не мечом — долгом. Долгом, который Вэйран сам же скупил и который сам же навязал, разорив его подрядами и артелями. А потом добавил сверху рисунок четырнадцатилетней девочки.
Вот эти семь листов и есть доказательство.
Если сговор ничтожен, то ничтожен и задаток. Ничтожна невеста. Ничтожно всё, что из этого выросло: и его претензия, и приговор Совета, и его право обвинять меня в краже, потому что вся эта башня стоит на одном камне.
На том, что я его невеста.
А я никогда ею не была.