Страница 6 из 90
Глава 5. Загнанная
Первый день уходит на то, чтобы просто не умереть.
Я иду вниз, всё время вниз: где склон, там рано или поздно вода, а где вода, там люди. Ступни обмотала полосами, оторванными от подола; помогает мало. К полудню перестаёшь чувствовать пальцы, и это, как ни странно, легче, чем чувствовать.
Есть нечего. Разгребаю снег под кустами, нахожу мёрзлые прошлогодние ягоды, горькие, вяжущие. Пью из ручья, встав на колени, обжигая губы ледяной водой.
Думай, Виенна. Не о том, как больно. О том, куда идти.
Гнать будут двумя путями. Тракт — самый быстрый спуск, туда пошлют первых; значит, тракт мне заказан. Пойду краем, лесом, вдоль дороги, но не по ней. Медленнее, зато не в лоб погоне.
Ржавый прут я не бросила. На привале тру его о плоский камень — долго, упрямо, пока один конец не становится косым и злым. Оружие смешное: против меча или клыков не устоит. Но пустая ладонь пугает меня больше, чем эта железка в кулаке.
К вечеру нахожу пустую пастушью хижину. Без двери, без очага, крыша прохудилась, но четыре стены есть. Забиваюсь в угол, в старую труху, подтягиваю колени к груди.
Тело бьёт крупная дрожь, и я не мешаю ему дрожать: так теплее, чем лежать смирно.
Сон приходит рывками. Каждый треск ветки снаружи вырывает меня обратно, и я долго лежу, слушая ночь, прежде чем провалиться снова. В полудрёме приходит отец.
Не тот, что продал меня за задаток. Прежний. Мне лет шесть, я сижу в мастерской на груде обрезков, и он вкладывает мне в руки тяжёлый обломок мрамора.
— Смотри, Виенна. У всякого камня есть своя линия, — говорит он и ведёт моим пальцем по еле заметной прожилке. — Бей поперёк — только резец затупишь да глыбу искрошишь. А найди линию, ударь по ней разок, и он раскроется сам. Ровно и чисто.
Тогда я не понимала, зачем он твердит мне это снова и снова. Девчонке, которую всё равно отдадут замуж повыгоднее. Я просыпаюсь от собственного вздоха.
В хижине темно, воет ветер, и в груди у меня стоит такая злость, что даже согревает. Обитель не сумела ударить по моей линии. Вэйран пока тоже бьёт наугад.
Значит, надо найти его линию раньше, чем он найдёт мою.
* * *
На рассвете второго дня я вижу дым. Далеко внизу, в распадке, из-за деревьев поднимается тонкая серая струйка. Печь. Люди. Тепло, крыша, может, кусок хлеба, если сжалятся.
Ноги сами разворачиваются туда, и я делаю несколько шагов, прежде чем заставляю себя встать.
Думай.
Деревня стоит на прямой дороге от Обители. Первое место, где будут ждать беглянку в рясе. Вэйран не дурак: голодную, босую, замёрзшую тянет к огню — там его люди и станут караулить.
Тепло стоит слишком дорого. Я поворачиваюсь к дыму спиной и снова ухожу в лес, обходом. Это едва ли не тяжелее голода: знать, что горячая печь в получасе ходьбы, и идти прочь.
* * *
Псов я слышу к полудню.
Далёкий, захлёбывающийся лай катится по распадку. Значит, я рассчитала верно только наполовину. Тракт они перекрыли, да. Но не поленились пустить собак и по лесу.
Бросаюсь к ручью.
Вода собьёт след — это я знаю не из книг, а из детства, когда мы мальчишками уходили от отцовского сторожа через мельничный ручей. Захожу в ледяной поток по колено, потом по бедро, задыхаясь, и бреду вверх по течению, по камням, стараясь не оставить отпечатка на берегу.
Лай то ближе, то дальше. Один раз совсем рядом, за деревьями. Я вжимаюсь под подмытый берег, в переплетение корней, стоя по пояс в воде, и кусаю губы, чтобы не стучать зубами.
По тому берегу проходят двое. Тёмные плащи без гербов. Люди Вэйрана.
— …далеко не уйдёт, — доносит ветер обрывок. — Баба, босая, вторые сутки без крошки. К ночи возьмём.
— Гляди у меня, живой. — Второй сплёвывает. — Слыхал приказ? Кто её попортит, с того хозяин шкуру спустит. Сам хочет.
Они уходят вниз по берегу. Я стою в воде, пока их шаги не тонут в шуме потока, и только потом выбираюсь — на ватных ногах, не чувствуя тела ниже груди.
Сам хочет.
Эти два слова гонят меня вперёд, когда уже нет сил идти.
Мокрая ткань на морозе схватывается коркой и трёт, но снять её нельзя: застынешь ещё быстрее. Я растираю руки, дышу на пальцы, заставляю себя переставлять ноги.
К закату силы кончаются по-настоящему.
Я замечаю это трезво, будто смотрю на чужую поломку со стороны. Ноги не держат. Руки не гнутся. Перед глазами плывут тёмные пятна, и каждый шаг я делаю, уговаривая себя сделать ещё один.
Лес редеет. Я выхожу на открытый склон — и в тот же миг понимаю, что зря. Внизу, у кромки деревьев, темнеют всадники. Трое. Один поворачивает голову в мою сторону и что-то кричит остальным.
Меня заметили.
Я бегу.
Не потому что верю, будто убегу. Бежать некуда, склон голый, впереди обрыв. Просто тело, только что отказывавшееся идти, вдруг вспоминает, как это — бежать от смерти.
Всадники берут меня в клещи легко, играючи. Один заходит слева, отсекая от леса. Двое в лоб. Я мечусь, оскальзываюсь на мёрзлой траве, падаю, встаю, снова падаю. Круг сжимается.
— Тихо, тихо, красавица. — Передний спрыгивает с коня и разводит руки, будто ловит норовистую кобылу. — Набегалась? Пойдём. Хозяин заждался.
Я отступаю.
За спиной край. Камни под пятками, а дальше пустота и ветер, тянущий снизу. Троих мне не одолеть. Не в этом теле, не сейчас.
Думай, Виенна.
Пальцы сами сжимают в кулаке прут, а другой рукой я скребу мёрзлую землю: крошка, песок, ледяная пыль. Когда передний делает шаг и тянет ко мне руку, я швыряю всё это ему в лицо.
Он с руганью отшатывается, трёт глаза. Я бросаюсь в узкую щель между ним и вторым — и почти проскальзываю.
Почти.
Чужая рука перехватывает меня за косу и дёргает назад так, что перед глазами вспыхивают искры.
— Ах ты дрянь, — шипит второй, наматывая косу на кулак. — А ну стой.
Всё.
Дальше только Вэйран.
И в этот миг небо над нами темнеет.
Не туча. Тень — огромная, стремительная, накрывшая разом весь склон. Вместе с ней бьёт вниз порыв ледяного ветра, такой, что кони с визгом шарахаются и оседают на задние ноги.
Хватка на моей косе разжимается. Всадник вскидывает голову, и я вижу, как его самоуверенное лицо белеет.
Я тоже поднимаю глаза.
С неба, заслоняя гаснущий закат, широко раскинув крылья, на нас падает дракон.