Страница 39 из 90
Глава 23. Дознаватель
Королевский дознаватель приезжает к вечеру.
Я ждала кого угодно — грозного лорда, старика с орденами, — а из седла слезает сухой человек лет сорока, в простом сером плаще, с чернильницей на поясе и с таким лицом, будто его подняли из-за обеда и он до сих пор об этом жалеет.
Зовут его мэтр Ольгерд.
Он не смотрит ни на сгоревшую башню, ни на выломанные ворота, ни на гвардейцев. Он первым делом достаёт из сумки книжицу, разворачивает её на колене и записывает время своего приезда.
— Ваша светлость, — говорит он Ксаэну, не поднимая головы. — Прежде чем мы начнём, я обязан вас предупредить. Я не на вашей стороне.
— Я знаю.
— Я и не на стороне лорда Вэйрана. — Мэтр Ольгерд заканчивает строчку и наконец смотрит на нас. — Я на стороне бумаги. Что запишу, то и будет. Что не смогу записать, того не было.
Он оглядывает меня — с ног до головы, обгоревший рукав, обрезанные волосы.
— Вы девица Ливен?
— Я.
— Это вы обрушили башню?
Ксаэн делает шаг вперёд.
— Мэтр…
— Я, — говорю я.
Ольгерд опускает перо и записывает.
* * *
Обитель он осматривает три часа, и осматривает так, что у меня начинают ныть скулы: я стискиваю зубы и не могу разжать.
Он заходит в часовню и меряет шагами расстояние от алтаря до первого ряда. Он поднимает с пола плиту, на которой мы стояли на коленях, и записывает, что плита выщерблена посередине.
Он идёт на кухню и просит показать ему котёл, в котором варят похлёбку. Потом просит показать крупу. Крупу приносят. Ольгерд берёт горсть, растирает между пальцами, нюхает.
— Это не крупа, — говорит он. — Это отсев. Так кормят птицу.
Он записывает.
Он спускается в нижний коридор, к моей келье, и просит меня встать в дверях, а сам смотрит на дверь снаружи и записывает, что засов расположен с внешней стороны.
— Значит, послушниц запирали, — говорит он.
— На ночь запирали всегда, — говорю я.
— Всех?
— Всех.
Он записывает.
А потом мы подходим к боковой двери.
Дверь взламывают гвардейцы.
Она поддаётся не сразу: врезной замок хороший, стоило бы такой на воротах поставить. Наконец створка отходит с треском, и из проёма тянет тем самым холодным сквозняком с запахом извёстки, который я слышала каждую ночь.
Первым идёт Ольгерд. Со свечой. Ксаэн ловит меня за локоть.
— Тебе туда не надо.
— Надо.
— Виенна.
— Я тридцать ночей спала за этой стеной, — говорю я. Голос выходит тише, чем я хотела. — Я имею право знать, что там.
Он отпускает.
* * *
За дверью оказывается коридор, а за коридором — комната. Она пустая. Побелённые стены, чистый пол, скамья вдоль стены. В углу стоят вёдра и лежит горка извести.
Ничего страшного тут нет. Ольгерд поднимает свечу и медленно ведёт ею по стене.
— Мэтр, — говорит один из гвардейцев. — Тут пусто. Обычная кладовая.
— Кладовая, — соглашается Ольгерд.
Он опускается на корточки и трогает пол. Пол выложен известняковой плитой. Ровной, свежей, аккуратно подогнанной. Ни пыли, ни грязи, ни следа. Я смотрю на этот пол, и у меня начинает стучать в висках.
— Мэтр, — говорю я. — Дайте мне свечу.
Он молча передаёт.
Я опускаюсь на колени и веду ладонью по плитам.
Швы.
Отец учил меня читать швы, когда мне было десять. Хороший мастер кладёт плиту в один заход, и швы у него ложатся ровной сеткой, все одинаковые.
Здесь швы разные.
Вот эта плита села давно: раствор в шве серый, ссохшийся, потрескавшийся. А вот эта, рядом, легла недавно: раствор светлее, и по краю на нём ещё видны следы от кельмы.
Я передвигаюсь на коленях дальше.
Ещё одна свежая. И ещё.
Я поднимаю голову.
— Их снимали, — говорю я. — И клали обратно.
В комнате становится очень тихо.
— Сколько раз? — спрашивает Ольгерд.
Я снова опускаю свечу к полу и медленно ползу вдоль стены, считая швы: старый, старый, новый, старый, новый, новый. Плиты разного возраста. Раствор разного цвета, от почти чёрного до совсем светлого.
Я насчитываю одиннадцать свежих. Одиннадцать за последний год, может, за два. Дальше отличить уже трудно.
— Мэтр Ольгерд, — говорю я, и голос у меня наконец садится совсем. — Этот пол не пол. Это крышка.
Он не спрашивает, уверена ли я. Он поднимается, отряхивает колени и говорит гвардейцу:
— Кирки. И носилки.
— Мэтр… — Гвардеец бледнеет.
— Кирки, — повторяет Ольгерд.
Он поворачивается ко мне.
— Девица Ливен, вы выйдете отсюда.
— Нет.
— Выйдете. — Он смотрит на меня спокойно, поверх свечи. — Не потому, что вы женщина, а потому что вы свидетель. Свидетель не должен присутствовать при вскрытии. Иначе на суде скажут, что вы могли подбросить.
Он прав.
Я выхожу.
* * *
Ксаэн ждёт меня в коридоре. Он стоит, прислонившись к стене, скрестив руки, и когда я выхожу, он ничего не спрашивает. Просто смотрит на моё лицо.
— Одиннадцать, — говорю я.
Он закрывает глаза.
Мы стоим в коридоре и слушаем, как за стеной работают кирки. Звук глухой, тупой. Известняк колется мягко, вязко. Я знаю этот звук лучше всех в этом здании.
— Ксаэн, — говорю я. — Ваша сестра вышла оттуда. Живой.
Он открывает глаза.
— Она вышла, — повторяю я. — За неё платили. Её вернули. Она не там, под этим полом.
— Ей было бы легче, — очень тихо говорит он.
Я поворачиваю голову.
— Не говорите так.
— Она сидела у окна полгода. — Он смотрит прямо перед собой, в стену. — Она не ела, пока её не покормят. Она не вставала, пока её не поднимут. Она не узнавала меня.
Он замолкает.
— Иногда я думаю, что она всё узнавала, — говорит он ещё тише. — И просто не хотела возвращаться. Что она где-то там осталась и не пошла за нами обратно.
Я беру его за руку.
Он вздрагивает.
Ладонь у него холодная и твёрдая. Он не отнимает её, и мы стоим так, посреди коридора, под звук кирок.
* * *
Работают до глубокой ночи. Ольгерд выходит один раз — распорядиться насчёт фонарей — и уходит обратно.
Женщин, вывезенных из Обители, увозят в Аргалл ещё засветло: сорок одна, в возах, укутанные в одеяла. Ниса уезжает с ними. Она долго смотрит на меня из воза, обхватив себя руками, и я машу ей, пока воз не скрывается за поворотом.
Мать Агнессу и Ортрун держат под замком в их же кельях, и у дверей стоят гвардейцы.
Я не сплю.
Сижу в шатре, разложив на столе синюю книгу, и в третий раз выписываю на отдельный лист имена и даты.