Страница 37 из 90
Глава 22. Книга упокоения
Я не думаю.
Я бросаюсь за ней.
Книга летит в провал, туда, где рухнула кровля и где сейчас горят балки, — но не долетает. Она бьётся об уцелевший край стены, отскакивает и падает на груду обвалившейся кладки, в двух шагах от огня.
Обложка уже занялась.
Я прыгаю на кладку. Камни под ногами шатаются, горячие, некоторые обжигают даже сквозь подошву. Жар бьёт в лицо так, что я не могу открыть глаза целиком.
Книга лежит корешком вверх, и по её углу ползёт синее пламя. Я сдираю с себя куртку, накидываю на неё и хватаю обеими руками. Огонь прихватывает рукав.
Я скатываюсь с кладки вниз, в чёрный снег, и качусь по нему, прижимая книгу к груди, пока рукав не перестаёт гореть. Кожу на левом предплечье жжёт так, будто по ней провели раскалённым прутом.
Ничего.
Книга у меня.
Надо мной вырастает тень. Настоятельница стоит над кучей камней и смотрит на меня сверху вниз. В руке у неё багор — тот, которым только что растаскивали горящие балки.
— Отдай, — говорит она.
Я поднимаюсь на колени. Книга под курткой, у самой груди.
— Нет.
Багор опускается.
Я успеваю откатиться, и железный крюк с лязгом бьёт по камню там, где секунду назад была моя голова.
Она сильная. Куда сильнее, чем должна быть сухая старуха, — и я вдруг понимаю, что она всю жизнь таскала эти мешки, ворочала эти котлы и держала на коленях таких, как я.
Она замахивается снова.
Я хватаю с земли обломок кладки и швыряю ей в лицо. Настоятельница отшатывается, крюк уходит в сторону, и я бросаюсь ей под ноги — не драться, а сбить.
Мы валимся в снег вдвоём. Она сильнее. Она подминает меня, придавливает коленом грудь и обеими руками рвёт из-под меня куртку с книгой.
— Отдай! — хрипит она мне в лицо. — Дура! Отдай, тебя же первую и повесят!
Я не могу вдохнуть.
Рука сама шарит по поясу. Пальцы натыкаются на рукоять ножа — того, что дал мне Ксаэн. Я вытаскиваю его и вжимаю плашмя ей под подбородок.
Настоятельница замирает.
Мы обе не двигаемся: она сверху, я под ней, между нами книга, а поперёк её горла лежит холодное лезвие. Я смотрю ей в лицо. Совсем близко. У неё вылезли из-под повязки седые пряди, на щеке ссадина от камня, и она дышит тяжело, со свистом.
Тридцать дней назад эта женщина сказала мне: «Оставь гордость снаружи».
— Слезьте с меня, матушка, — говорю я.
Она смотрит на нож. Потом на меня. И медленно, очень медленно поднимается. Я встаю следом, не опуская лезвия.
— Ты его не пустишь в ход, — говорит она.
— Не пущу, — соглашаюсь я. — Мне не нужна ваша смерть. Мне нужно, чтобы вы стояли перед Советом и объясняли, что значит «отошла к покою».
Ворота за нашими спинами наконец падают.
Гвардия входит во двор.
Двести человек, факелы, крики, лязг. Сёстры разбегаются. Кто-то из послушниц падает на колени прямо в чёрный снег и закрывает голову руками, потому что за все годы в этих стенах их учили: если во двор входят мужчины, ничем хорошим это не кончится.
Десятник находит меня первым. Он останавливается в трёх шагах, смотрит на меня — на обгоревший рукав, на закопчённое лицо, на нож — и медленно выдыхает.
— Час прошёл, — говорит он.
— Знаю.
— Госпожа. — Он трёт лоб. — Что это было? Мы думали, вас там погребло.
Я поворачиваюсь и смотрю на северную башню.
Она стоит, но верх у неё срезан, как срезают сгнившую макушку у пня. Из провала валит дым, искры ещё поднимаются, и на фоне тёмного неба это видно, наверное, вёрст за десять.
— Это было перекрытие над печью, — говорю я. — Известняк. Они топили двое суток без передышки. Оно всё равно рухнуло бы. Я лишь помогла ему выбрать день.
Десятник смотрит на меня долго.
— Напомните мне, — говорит он, — никогда не строить дом рядом с вами.
* * *
Женщин выводят из келий до рассвета.
Их сорок одна.
Они выходят на двор по одной, придерживаясь за стены, и останавливаются, ослеплённые факелами. Многие обриты. У всех одинаковые серые рясы. У всех одинаковые глаза.
Гвардейцы, здоровенные мужики, которые час назад ломали ворота, отступают перед ними и не знают, куда девать руки. Одна из женщин, совсем ещё девочка, подходит ко мне и трогает рукав моей куртки.
— Нас увозят? — спрашивает она.
— Вас увозят, — говорю я.
— Куда?
Я открываю рот, чтобы ответить, и понимаю, что не знаю. За воротами Обители у этих женщин нет ничего. Ни дома, ни родни, ни имени. Их сюда сдали те, к кому им теперь возвращаться.
— В замок Аргалл, — говорю я. — Там тепло. Там есть еда. И там вас никто не тронет.
Она кивает.
И спрашивает то, от чего у меня перехватывает горло:
— А спрашивать нас там будут?
— Будут, — говорю я. — Один раз. Перед Королевским Советом.
Девочка молчит.
— Хорошо, — говорит она наконец. — Я тогда вспомню имена. Я много помню.
* * *
Синюю книгу я раскрываю только под утро, в шатре, когда руки перестают трястись. Обложка обуглилась с угла, часть последних страниц выгорела, и края у них стали чёрными и хрупкими, как палый лист. Но середина цела.
Я листаю.
Столбцы. Даты. Имена.
«Послушница Марта Керн, восемнадцать лет. Поступила в третий месяц. Отошла к покою в седьмой». «Послушница Иветта Ланн, двадцать два года. Поступила во второй год. Отошла к покою в четвёртый месяц».
«Послушница без имени, около шестнадцати лет. Отошла к покою на третьей неделе». Я читаю, и передо мной, страница за страницей, встаёт то, о чём я догадывалась и во что не позволяла себе поверить.
Девяносто семь имён.
Девяносто семь за сорок лет — тех, кого никто не забрал. Я останавливаюсь на одной строке и долго не могу отвести глаз. «Послушница Ниса Тайль, семнадцать лет. Поступила в первый год».
Строка не закончена.
Место для второй половины оставлено пустым: настоятельница уже вписала имя и дату поступления, но ещё не вписала, когда Ниса отойдёт к покою. Она ждала. Просто ждала, пока освободится место в записи.
Я закрываю книгу.
И тут полог шатра откидывается.
Ксаэн входит и останавливается. Он видит меня, книгу, обгоревший рукав, и что-то в его лице меняется. Он должен был вернуться через три дня. Он вернулся за полтора.
— Ты, — говорит он.
Он подходит и берёт меня за плечи — крепко, до боли, — и разворачивает к свету.
— Ты горела.
— Не я, — говорю я. — Куртка.
Он поднимает мою левую руку, отворачивает обугленный рукав. Смотрит на ожог. И я вижу, как у него белеют губы.