Страница 35 из 90
Глава 21. Северная башня
Ниса роняет полено в снег.
Она стоит и смотрит на меня, и я не сразу понимаю, что с ней не так. Потом понимаю: волосы. Её обрили. Голый череп, торчащие уши, серые тени под глазами.
Так стригут тех, кого готовят к боковой двери. Чтобы после не возиться с волосами.
— Ты вернулась, — повторяет она.
— Вернулась.
Она делает шаг ко мне и вдруг хватает меня за куртку обеими руками, вцепляется намертво, и я слышу, как у неё стучат зубы.
— Ты вернулась, — говорит она в третий раз, и голос у неё срывается.
Я обнимаю её. Она почти ничего не весит. За нашими спинами, в снегу, начинает шевелиться Ортруна.
* * *
Мы затаскиваем надзирательницу в дровяной чулан. Ниса действует быстро и молча, будто делала это всю жизнь: подхватывает Ортруну под мышки, кивает мне на ноги, ногой открывает дверь.
Я связываю надзирательнице руки её же поясом, а рот затыкаю её же платком. Ортруна приходит в себя и смотрит на меня снизу вверх, и в её глазах впервые за всё время появляется что-то живое.
Страх.
— Три недели вы держали меня на коленях, — говорю я тихо. — Я вас не трону, матушка. Мне некогда.
Я закрываю чулан и подпираю дверь поленом.
— Ниса. — Я поворачиваюсь к ней. — Северная башня. Что там горит?
— Бумаги. — Она вытирает руки о рясу. — Второй день таскают. Из архива, мешками. Настоятельница сама стоит у печи и следит, чтобы догорало всё до пепла.
— Она там сейчас?
— Была час назад. — Ниса смотрит на меня. — Виенна, там сестра Ортрун и двое послушниц. Они выносят, а она жжёт. Тебя туда не пустят.
— Сколько осталось?
— Не знаю. Много. Архив большой, за сорок лет.
Я стою и считаю.
У меня час. Из него уже ушло, наверное, четверть. Забрать всё нельзя. Даже вынести мешок через пролом нельзя: я сама через него еле пролезла. Значит, надо брать не всё.
Думай, Виенна.
Что жгут в первую очередь? То, что страшнее всего. Настоятельница не дура, она начнёт с самого опасного, чтобы, если ворвутся, самое опасное уже сгорело.
Самое опасное — это те, кто не вышел.
— Ниса, — говорю я. — Где записывают тех, кто умер?
Она вздрагивает.
— Есть книга, — говорит она едва слышно. — Синяя, толстая. Настоятельница называет её книгой упокоения. Туда пишут всех, кого уводят за дверь. С именем, датой и от чего.
— «От чего»?
— «Отошла к покою», — говорит Ниса. — Там у всех одно и то же.
Меня продирает холодом до самого нутра.
— Ты её видела?
— Я мыла у неё в кабинете. — Ниса поднимает голову. — Она носит её с собой, Виенна. Всегда. Под рукой.
Значит, эта книга будет сожжена последней.
Значит, она ещё цела.
* * *
К северной башне мы идём тем ходом, каким послушницы носят золу: вдоль сарая, через задний двор, где под ногами вместо снега чёрная спёкшаяся корка. Дым тут густой, тяжёлый. Он не поднимается кверху, а стелется, и я дышу через рукав.
Дверь в башню приоткрыта. Изнутри тянет жаром.
Я заглядываю.
Печь топится так, что гудит. Перед ней на полу навалены мешки, из них торчат свитки и переплёты. Крупная монахиня — та самая сестра Ортрун — подтаскивает очередной мешок, а две послушницы кидают бумаги в огонь пригоршнями.
Настоятельница стоит вполоборота, спиной ко мне, и смотрит в огонь. Под мышкой у неё синяя книга. Ниса тянет меня за рукав.
— Уходим, — шепчет она. — Ты её оттуда не вынесешь.
Я не отвечаю.
Я смотрю на стену над печью.
Кладка здесь другая, не как в остальной Обители: башню перекладывали, и перекладывали дурно. Раствор жирный, серый, а камень — тот самый жёлтый известняк, который я узнаю с одного взгляда.
Известняк над печью, которую топят вторые сутки без передышки.
Я закрываю глаза.
Отец говорил: известняк не любит огня. Он держит воду в себе, а вода при жаре рвётся наружу. Плита над горячей печью сперва трещит по кромке, потом идёт слоями, а потом вылетает целиком — и не дай тебе бог стоять под ней.
Я поднимаю голову и смотрю на потолок. Прямо над печью, в перекрытии, темнеет широкая балка. А вокруг неё, в кладке, уже расходятся тонкие волосяные трещины.
Они топят вторые сутки.
Эта башня и без меня скоро начнёт сыпаться. Ей просто нужно немного помочь.
— Ниса, — тихо говорю я. — Ты можешь громко закричать?
Она смотрит на меня.
— Что?
— Крикни там, во дворе, что беглянка перелезла стену. Крикни и убегай.
— Виенна…
— Мне нужно, чтобы они выскочили из башни. Все. — Я снимаю с пояса молоток. — А потом я хочу, чтобы они туда не вернулись.
Она смотрит на молоток. На потолок. На печь. И вдруг я вижу, как в её огромных пустых глазах что-то зажигается.
— Ты обрушишь на них башню, — говорит она.
— Не на них. — Я мотаю головой. — На печь. Мне нужен обвал, а не мертвецы. Мне нужно, чтобы они не смогли жечь дальше. И мне нужны эти четверть часа.
Ниса стоит секунду.
А потом улыбается — впервые за всё время, что я её знаю. Улыбка у неё страшная, кривая, но живая.
— Я умею громко, — говорит она.
* * *
Крик разносится по двору так, что у меня закладывает уши.
— Беглянка! Беглянка на стене! Гвардия лезет через стену!
Из башни выскакивают сначала послушницы, потом Ортрун. Настоятельница выходит последней, оглядываясь, прижимая книгу к боку, и идёт через двор к воротам, где уже мечутся с факелами.
Я жду, пока они отойдут, и проскальзываю в башню. Внутри пекло. Печь гудит, из открытой топки бьёт жаром, лицо мгновенно становится мокрым.
Я задираю голову.
Балка. Кладка над ней. Трещины идут наискось, от угла к середине — там, где жар стоит вторые сутки. Я поднимаюсь по мешкам, потом на выступ печи, обжигая ладонь, и наконец достаю до кладки зубилом.
Стучу костяшкой. Слушаю.
Слева отзывается звонко: камень целый. По центру — глухо, будто по гнилой доске.
Вот она.
Я ставлю зубило на самую линию, туда, где трещина уходит вглубь, и бью.
Раз.
Камень отзывается мягко, вязко.
Два.
Сверху сыплется струйка серой крошки.
Три.
Что-то в перекрытии охает — глубоко, утробно, как охает человек, которого ударили под дых. Я спрыгиваю вниз, ошпаривая ладони о печь, и бросаюсь к двери.
За спиной раздаётся треск.
Я успеваю вылететь во двор, упасть в снег и откатиться к стене сарая.
Башня оседает не сразу.