Страница 29 из 90
Глава 17. Подмастерье
Решение приходит быстрее, чем я успеваю испугаться.
— Разделимся, — говорю я.
Ксаэн смотрит на меня.
— В Обитель поеду не я. Толку от меня там нет: меня там знают в лицо, а стены я и так вынесла на своей спине. Туда нужен тот, кто может открыть ворота силой.
— Я не имею права входить в Обитель без предписания.
— Так и не входите. — Я стучу пальцем по доске. — Просто встаньте у ворот со своими людьми и смотрите.
— Смотреть?
— Пока вы стоите у ворот, они не вывезут ни одного воза, — говорю я. — Не посмеют. Герцог с гвардией у стен — это свидетели. Внутрь вы не войдёте, но горло им заткнёте. Вы дадите Нисе время.
Он молчит.
— А ты пойдёшь в Дарген одна.
— Не одна. Со мной поедет Курт.
— Курт хромает.
— Курт знает даргенский двор, кухню и всех артельщиков по именам. — Я собираю инструмент в холст. — Он не полезет в кабинет. Он проведёт меня в артель и будет считать шаги стражи.
Ксаэн стоит очень прямо. На стекле за его спиной медленно, тонкими перьями расходится иней.
— Четырнадцать дней, — говорит он. — Из них прошло два.
— Значит, у меня двенадцать. — Я затягиваю узел на свёртке. — Мне хватит семи.
* * *
Артель в Даргене берёт меня в тот же день, как я прихожу.
Это оказывается до обидного просто. Я подхожу к десятнику, худому мужику с перебитым носом, и говорю, что я подмастерье, пришёл с северного тракта, руки есть, а денег нет. Он смотрит на мои ладони.
Мозоли на них правильные. Их не подделаешь, их наживают годами.
— Раствор месить умеешь?
— Умею.
— Камень тесать?
— Умею.
— Врёшь ведь.
Я беру у него из-под ног обломок южного песчаника, кладу на колено и отбиваю кромку одним ударом. Скол выходит ровный.
Десятник хмыкает.
— Тощий ты больно. Как звать?
— Вин.
— Ладно, Вин. Медяк в день, спишь в сарае с прочими, жрать дают дважды. Пикнешь — выгоню.
Вот и всё.
Двадцать лет в мастерской, и вот я наконец подмастерье. Отец бы посмеялся.
* * *
Дарген оказывается больше, чем я себе представляла.
Дом стоит на холме, тёмный, тяжёлый, с квадратными башнями; двор мощёный, конюшня на сорок лошадей, склады, кузня. Вэйран перестраивает восточное крыло третий год, и я быстро понимаю почему: он гонит артель, требует скорости, а южный камень скорости не терпит.
Я таскаю мешки. Мешу раствор. Ношу воду. Спина к вечеру не разгибается, ладони под новыми мозолями горят, а в сарае, где мы спим вповалку, пахнет так, что первую ночь я не могу заснуть.
Зато я хожу по двору с ведром, и на меня никто не смотрит. К третьему дню я знаю всё.
В шестом часу стража у западного крыла меняется, и на четверть часа коридор остаётся пустым: старая смена уходит греться, новая ещё пьёт на кухне. В это же время Гримо идёт ужинать.
И вешает ключ на гвоздь за косяком. Курт не соврал. Управляющему лень.
* * *
Уксус я покупаю сама, в даргенской лавке, за три медяка, и никто не задаёт вопросов: артельщики берут уксус мешками, им травят плесень на сырой кладке.
Соль беру на кухне.
На четвёртую ночь я иду в западное крыло. Коридор пуст. Ключ висит на гвозде. Замок открывается тихо. Кабинет Гримо пахнет чернилами, мышами и пыльной бумагой. Стол, шкаф со свитками, узкое окно, второе от угла. У стены слева стоит железный ларец.
Он больше, чем я думала. Тёмный, кованый, с медными углами. Цепь толщиной в мой большой палец идёт от скобы к кольцу. Я опускаюсь на колени и трогаю пол вокруг кольца.
Известняк.
Жёлтый, чуть шершавый, тёплый на ощупь. Я скребу его ногтем, и под ногтем остаётся белая пыль. Внутри у меня что-то отпускает.
Я достаю пузырь с уксусом, тряпьё и соль. Пропитываю тряпьё, обкладываю кольцо плотным валиком, сверху сыплю соль, потом снова лью. Известняк начинает тихо, едва слышно шипеть, будто вздыхает.
Теперь ждать.
Я убираю всё в мешок, гашу свечу и выхожу. Ключ возвращается на гвоздь. Никто ничего не замечает.
* * *
Днём я мешу раствор и считаю часы. К вечеру пятого дня десятник ловит меня за плечо.
— Вин. Хозяин вернулся.
Ведро выпадает у меня из рук. Вода растекается по мостовой.
— Как вернулся? — Голос у меня, слава богу, звучит хрипло, как у мальчишки. — Он же в столице до конца недели.
— А вот приехал. — Десятник сплёвывает. — Ночью, злой как чёрт. Всех гоняет. Так что ты, парень, ему на глаза не суйся, а то без головы останешься.
Я нагибаюсь за ведром, чтобы он не видел моего лица.
Думай, Виенна.
Он вернулся раньше срока. Почему?
Потому что до него дошли вести: герцог д'Аргалл стоит с гвардией у стен Обители, и настоятельница не может вывезти ни одного воза. Его чистка встала колом.
Он приехал не за мной. Он приехал за бумагами.
Он приехал за ларцом.
* * *
В шестом часу я иду в западное крыло. Кислота работала сутки. Мне нужно полчаса, и мне их не дадут: Гримо теперь при хозяине, стража ходит чаще, во дворе факелы.
Коридор пуст.
Ключ висит на гвозде.
Я вхожу, запираюсь изнутри и опускаюсь на колени у кольца. Известняк вокруг него побелел и разбух. Я сдираю тряпьё, беру шпунт, ставлю его наискось и коротко бью молотком, обмотанным кожей.
Звук выходит глухой, тупой, будто ударили по трухлявой доске.
Камень крошится.
Я бью ещё. Ещё. Крошка сыплется мне на колени, кольцо шатается, и я работаю быстро, но не суетливо, потому что суета уводит удар.
Шестнадцать ударов.
Кольцо выходит из пола вместе с куском рыхлого камня. Я вытягиваю цепь, обхватываю ларец обеими руками — и понимаю, что не подниму. Четыре пуда. С тем же успехом я могла бы поднять лошадь.
Значит, не понесу.
Я вставляю шпунт в щель под крышкой, у самой петли. Петли скрытые, да. Но они сидят в железе, а железо приклёпано к дереву: ларец окован по деревянному коробу, чтобы бумаги не отсырели. Курт говорил.
Дерево можно расколоть.
Я бью по шпунту вдоль всей крышки, отжимая. Раз, другой, третий. Внутри что-то трещит. На восьмом ударе клёпка лопается, и угол крышки отходит.
Я запускаю руку внутрь.
Бумаги. Свитки. И под ними то, что я ищу: толстая книга в кожаном переплёте, с обитыми медью углами. Я вытаскиваю её, прижимаю к груди и на секунду закрываю глаза.
Есть.
Я открываю книгу тут же, на полу, при свече. Столбцы. Даты. Суммы. Имена. «Обители Скорбной Девы, за постой и обучение, за девицу Ливен, В., — сорок золотых».