Страница 15 из 90
Глава 10. Кровь на пороге
Я узнаю его сразу.
Даже сквозь грязь, кровь и разодранный плащ — узнаю. Это он два дня назад намотал мою косу на кулак и шипел мне в ухо «а ну стой». Сейчас он висит на руках у двух гвардейцев Аргалла и едва держит голову.
— Нашли у восточной межи, — докладывает старший, не глядя на меня. — Полз. Говорит, из Даргена.
Ксаэн спускается в холл — уже одетый, будто и не ложился.
— Лекаря, — коротко бросает он. — И приведите его в чувство. Мне нужно, чтобы он говорил.
Раненого укладывают прямо на плиты, подсунув под голову свёрнутый плащ. Приходит заспанный лекарь, разрезает на нём рубаху, качает головой. Слуги несут воду, полотно, свечи.
Я подхожу ближе. Марта пытается перехватить меня за локоть.
— Виенна, не смотрите. Это не для…
— Я видела, как в мастерской отца человеку сорвавшимся камнем размозжило ногу, — говорю я. — Мне было двенадцать. Я держала ему голову, пока отец бегал за лекарем.
Марта отпускает мой локоть.
Я опускаюсь на колени рядом с раненым. От него несёт лошадиным потом, кровью и страхом. Он ловит взглядом моё лицо, и глаза у него становятся круглыми.
— Ты… — сипит он. — Ты…
— Я, — соглашаюсь я. — Только теперь ты лежишь, а я стою. Мир странно устроен, правда?
Лекарь просит подержать свечу. Я держу.
Ксаэн стоит над ним, скрестив руки.
— Имя.
— Курт, ваша светлость… — Раненый морщится, пока лекарь возится с его боком. — Курт Дюваль. Дарген, третья сотня.
— Кто тебя так?
Курт молчит.
— Кто, — очень спокойно повторяет Ксаэн, и в холле сразу становится холоднее на несколько градусов.
— Свои, — выдавливает Курт. — Свои, ваша светлость.
Он поднимает на меня глаза.
— Нас было трое на том склоне. Тех, кто её упустил. — Он сглатывает. — Хозяин сказал, что уплатил за неё золотом, а мы отдали её даром. Двоих он оставил у себя. Что с ними — не знаю и знать не хочу. А меня отправили с обозом… и по дороге мне велели отойти в лес, помочь с колесом.
Он замолкает. И этого молчания достаточно. Я держу свечу, и рука у меня не дрожит только потому, что я приказала ей не дрожать. Из-за меня. Двое остались у Вэйрана — из-за меня.
Я не сделала им ничего дурного, я всего лишь сбежала. И всё равно эта мысль ложится куда-то на дно и остаётся там лежать.
— Дальше, — говорит Ксаэн.
— Дальше я побежал. — Курт кривится. — Двое суток шёл. Знал: ежели где и не выдадут Даргену, так у вас. Про вас говорят, что вы Даргена не любите.
— Не люблю, — соглашается Ксаэн. — Но и беглых чужих людей мне держать незачем. Ты знаешь, что мне достаточно вернуть тебя, чтобы Вэйран стал ко мне добрее?
Курт закрывает глаза.
— Знаю.
— Тогда назови мне причину этого не делать.
Тишина. Только лекарь звякает чем-то в тазу.
— Ваша светлость. — Я поднимаюсь с колен. — Он вам её назовёт. Только сначала пусть его перевяжут.
Ксаэн переводит на меня взгляд.
— Ты защищаешь человека, который тащил тебя к Вэйрану за косу.
— Я защищаю человека, который может говорить. — Голос у меня ровный. — Мёртвые ничего не рассказывают, вы сами это знаете лучше всех.
Что-то в его лице дёргается.
— Перевяжите его, — роняет он лекарю. — И вина ему. Немного.
* * *
Курт пьёт вино мелкими глотками, и его перестаёт трясти.
— Причина, — напоминает Ксаэн.
— Обитель, — хрипло говорит Курт.
Я замираю со свечой в руке.
— Я туда возил, ваша светлость. Не раз. — Он смотрит в потолок. — Не только девиц. Ящики возил. И бумаги. И деньги.
— Какие деньги?
— За постой. — Курт усмехается, и от этой усмешки мне делается тошно. — Так у них называется. Господин платит настоятельнице «за постой и обучение». Раз в квартал. С каждой девицы отдельно. Их там не одна и не десять, ваша светлость. Их туда со всего королевства свозят, и не только женихи. Родня тоже. Отцы, мужья, опекуны. Кому кто мешает.
Я вспоминаю Нису. Три зимы. Опекун, барон, который давно женился на другой. За неё, значит, тоже кто-то платит. Или платил, пока не перестал.
— Кто ведёт счёт? — спрашивает Ксаэн, и голос у него становится очень тихим.
— Управляющий хозяина. Гримо. — Курт морщится, устраиваясь удобнее. — У него книга. Толстая такая, в кожаном переплёте. Он всё туда пишет: кому сколько, за кого, когда. Он и жалованье мне из неё выписывал. Я эту книгу сотню раз видел.
Я перестаю дышать.
Бумаги, сказал Ксаэн. Мне нужны бумаги.
— Где эта книга? — спрашиваю я.
— Известно где. В Даргене. В кабинете у Гримо, в железном ларце.
Ксаэн и я смотрим друг на друга через голову раненого. Одну долгую секунду.
— Ты пойдёшь под присягу? — спрашивает Ксаэн. — Перед Королевским Советом. Скажешь то, что сказал мне?
Курт долго молчит.
— А толк? — говорит он наконец. — Я кто? Сотник ихний. Слово моё против слова лорда — пыль. Меня выслушают, а потом найдут в канаве.
— Не найдут, — говорит Ксаэн. — Пока ты в Аргалле.
— Оно, конечно… — Курт снова закрывает глаза. — Только вот что, ваша светлость. Есть одна вещь, которую вы знать должны. И она вам сильно не понравится.
— Говори.
Курт открывает глаза и смотрит прямо на меня.
— Меня не догнали, госпожа, — тихо говорит он. — Меня отпустили.
Свеча в моей руке начинает мелко дрожать.
— Что значит — отпустили? — Голос у меня садится.
— То и значит. — Курт облизывает губы. — Тот, кто повёл меня в лес… он мог ударить вернее. Я его знаю, он служит хозяину пятнадцать лет и с двадцати шагов белке в глаз попадает. А тут — ткнул и ушёл. Даже коня моего не увёл. Конь у самой опушки стоял, привязанный.
В холле становится очень тихо.
— И ты сел на этого коня, — медленно произносит Ксаэн, — и поехал прямиком в Аргалл.
— Куда ж мне ещё, — Курт горько усмехается. — Я всю дорогу думал: везёт мне, дураку. А как ваши меня у межи подобрали, так и понял. Не везёт мне.
Он поворачивает голову к Ксаэну.
— Он меня к вам гнал, ваша светлость. Как собаку с колокольчиком. Только я не знаю зачем.
Ксаэн стоит неподвижно. Иней тонкой коркой ползёт по краю оконного стекла за его спиной, и никто, кроме меня, этого не замечает.
— Зато я знаю, — говорю я.
Оба поворачиваются ко мне. Я ставлю свечу на пол и выпрямляюсь, потому что от того, что складывается у меня в голове, мне надо стоять твёрдо.