Страница 9 из 127
Глава 4
— Гнилое семя, — произнёс он, презрительно сморщившись, и отвернулся от лежавшего на полу ребёнка, будто от бракованной детали. — В нём нет ярости. Нет зверя. Ему не сломать Логана, он даже себя защитить не сумеет.
Ромулус ушёл, почти не глядя на Итсу. Теперь она была не матерью, а генетическим материалом, который оправдал себя плохо. Её перевели в отдельную зону, где она видела сына лишь издалека — через узкие окна, и где ей напоминали: «Ты здесь, чтобы он стал оружием. А если не станет — ты останешься памятью, которую легко стереть».
Итсу не могла подойти, коснуться, сказать слово. Но когда Дакена вели по коридору, она стояла у окошка в двери и смотрела. Просто смотрела. Дакен иногда оборачивался — не к ней, а в её сторону, будто на звук. Она кивала. Он отворачивался. Этого было мало. Но это было всё, что у неё оставалось.
Раны на теле ребёнка зажили как положено — медленно, обычным путём, без следов мутации. Ромулус осмотрел шрамы, поморщился и потерял интерес. Единственное, что его задержало: ребёнок вообще не реагировал на боль так, как ожидалось. Плач был, но вялый, без надрыва, будто малышу было больно, но он толком не понимал, что с ним происходит. Как анестезия, только наоборот — не тело не чувствует, а разум не понимает, зачем.
Дакен был в этих стенах не первым и не единственным ребёнком. Лагерь «Руки» готовил адептов с малых лет, и даже такой возраст для первых тренировок считался нормальным. Дакена поставили в строй вместе с остальными.
С первых занятий стало ясно: он другой. Там, где остальные дети повторяли движения за инструктором — криво, неловко, но повторяли, — Дакен стоял и смотрел. Инструктор показывал связку ударов. Дакен следил глазами, считал: три движения слева, два справа, пауза на вдох. Мог воспроизвести счёт — но не сами движения. Тело слушалось плохо: руки делали одно, ноги другое, координация была такой, будто он впервые увидел собственные конечности.
Наставник записал в журнале: «Считает быстро. Повторяет плохо. Понимает мало». Через неделю добавил: «Читает знаки на стенах. Четыре года. Смысла не извлекает».
И правда — Дакен в четыре года разбирал отдельные символы на тренировочных свитках, складывал их в слова, но слова оставались пустыми контурами. Копировал форму, упуская содержание. Как ребёнок, который запоминает песню на чужом языке: мелодия точная, смысла нет.
Эмоционально он был нестабилен: расхохотаться без причины или замолчать на полдня. Других детей избегал, на попытки сблизиться отвечал либо равнодушием, либо внезапным плачем. Наставники переглядывались и разводили руками. Клан убийц умел ломать волю, гасить страх, ковать из детей воинов. Но здесь ломать было нечего. Программировать — некого. Дакен существовал в своём мире, и дверь в этот мир была закрыта. Замка на двери не было — просто сама дверь была не от того коридора.
Решили побольше гонять — в надежде, что или помрёт, или само пройдёт. Классика.
Дакену пять лет. Он сидит в углу камеры на холодном полу, прижав колени к груди. В комнате почти ничего: тонкий матрас, ведро, металлическая миска. Надзиратель только что ушёл, хлопнув дверью так, что по стенам пошла вибрация. Дакен вздрагивает от каждого звука. Он давно не плачет — слёзы здесь кончаются быстро, а толку от них нет.
И вдруг — странное ощущение. Будто кто-то чужой резко оказался рядом, но не снаружи, а словно бы внутри.
«Что за… Где я? Что это за место?» — голос звучит прямо в мыслях. Слова чужие, но понятные. Тон спокойный, взрослый, привыкший мгновенно оценивать обстановку. Как человек, вошедший в тёмную комнату.
Дакен понимает каким-то животным чувством: этот «другой» зла ему не хочет. Наоборот — осматривается, ищет угрозу.
А тот «другой» тем временем анализировал:
«Я явно не в своём теле. Что неудивительно — ещё помню боль в спине и заднице от осколков, которые меня в дуршлаг превращали. Эх, Пашка… Не дождался ты папку. Но там я уже всё, кончился, а тут нужно помочь ребёнку».
«Тише. Не двигаться. Пусть думают, что ты просто испуганный ребёнок. Я посмотрю, что тут происходит».
Ребёнок хочет закричать, убежать, но взрослый голос удерживает: «Погоди. Сначала разберёмся. Ты чувствуешь запах? Металл, сырость, чуть-чуть крови. Значит, здесь уже кто-то пострадал. Мы повторять их ошибки не станем».
Дакен впервые действует не на чистом страхе. Замирает и смотрит. И видит то, мимо чего раньше проходил: щель в двери, куда падает свет; трещину в полу, где можно спрятать пальцы; тень надзирателя, которая появляется раньше, чем слышен его шаг.
«Видишь?» — спрашивает взрослый.
«Да», — мысленно отвечает Дакен, хотя вслух он и до этого почти не разговаривал.
«Хорошо. У нас есть секунда до того, как дверь откроется. Приготовься. Бежать по моему сигналу».
Дверь распахивается. Надзиратель тянется схватить мальчика. Дакен делает шаг в сторону, скользит по полу, используя инерцию — и оказывается вне досягаемости.
Надзиратель хмурится. Откуда у ребёнка такая реакция? А внутри звучит: «Молодец. Держись. Теперь будем учиться использовать твой страх, а не позволять ему управлять тобой».
Взрослый не подавляет ребёнка. Он переводит хаос детских эмоций в понятные действия: боишься — смотри вокруг; видишь тень — готовься; хочешь бежать — жди сигнала. Дакен слушается, потому что впервые кто-то объясняет ему мир так, что мир становится меньше и понятнее. А взрослый держится за ребёнка, потому что без этих маленьких рук, этих глаз, этого сердца он — голос в пустоте.
Сначала говорят по очереди: взрослый предлагает, ребёнок выполняет. Потом — одновременно: взрослый замечает, ребёнок реагирует. Пауза между ними сокращается, слова становятся короче, реакции — быстрее. К концу первого дня Дакен уже сам принимает решения, но чувствует, что внутри кто-то кивает, будто одобряет. К утру второго он забывает, где заканчивается он и начинается «другой». Страх ребёнка и спокойствие взрослого сливаются в одно: ровное и живое. Сознание ребёнка, который ничего в своей жизни не видел хорошего, решает довериться этому «большому» — полностью и без остатка.
Он проснулся — и первое, что почувствовал, была тишина в голове. Один. Кто же он? Дакен, получивший память взрослого, или взрослый, поглотивший ребёнка? Неприятный вопрос. Чтобы успокоить совесть, он решил: я симбиоз из двоих. Только так и никак иначе. Можно ещё «франкенштейн», но звучит длиннее.