Страница 8 из 127
Она поняла — и не смогла ничего сделать. Ни закричать, ни закрыться, ни отвернуться, потому что её голову держали, а руки были скованы. Она просто смотрела, как он подходит к ней, и в его глазах не было ненависти. Была констатация. Была необходимость. Была та же отстранённость, с которой режут ткань для образца.
Он схватил её за горло. Одна рука — и вся её голова утонула в его ладони, как в тисках. Пальцы сомкнулись: не до хруста, не до перелома — ровно до того момента, когда воздух перестаёт проходить, а сознание начинает плыть.
Дакен видел.
Ромулус следил за глазами ребёнка, а не за лицом Итсу. Ему нужно было не убить — ему нужно было, чтобы Дакен увидел. Чтобы понял: мать ломается, мать задыхается, мать уходит — и никто не придёт.
Первый удар — открытой ладонью, хлёстко, точно, в скулу. Голова Итсу дёрнулась в захвате, и звук был такой, какой бывает, когда мокрая тряпка бьёт о камень. Тупой, влажный, тяжёлый.
Второй — ребром ладони по виску. Тише первого, но тяжелее. Глаз Итсу заплыл, и из носа потекло, перемешиваясь с тем, что уже текло из губы.
Третий. Четвёртый. Он бил не как зверь — как инструмент. Ровно, размеренно, с интервалами, достаточными, чтобы она не теряла сознание. Чтобы видела. Чтобы Дакен видел, что она видит.
Итсу пыталась не кричать. Не из гордости — из страха, что крик сломает в Дакене то последнее, что ещё держало его целым. Она молчала, пока могла. А когда не смогла — звук вышел не из горла, а из живота, низкий и рваный, как у загнанного зверя. Она чувствовала, как ребра под руками ломаются, как воздух становится тухлым, как свет в глазах начинает гаснуть.
Когда мать уже почти задохнулась, он отбросил её — как тряпку которой вытерли пол.