Иной путь хищника

Стражник сзади толкнул в спину.

— Идём. Не стой.

Пошёл. Но теперь знал направление. Не координату — вектор: левее, ниже, дальше. Тепло от костра, которого не видишь, но чувствуешь.

С того дня стал считать. Не шаги — возможности. Когда коридор пуст, когда меняется охрана, какие двери открываются и куда ведут. «Не план побега. Просто смотрю. Хотя — кого обманываю? Разве что себя. И то — плохо получается».

Встречи с матерью были частью расписания. Не его — их. Раз в две‑три недели, иногда реже, если Ромулус давал новые инструкции. Одна и та же комната, деревянная перегородка, щель шириной в ладонь. Несколько минут. Стражник за спиной считал по часам — тихий тик, раз в секунду. Двести тиков. Три минуты.

«Три минуты. Двести тиков. Раз в две‑три недели. И это — всё. За то, что нас держат в каменных мешках, как собак, нам дают три минуты у щели. Щедро. Очень щедро, суки».

Первая встреча. Ему было пять. Итсу сидела у стены. Худая, бледная, тёмные круги под глазами, руки на коленях — так, будто давно привыкла держать их неподвижно. Но когда подняла голову и посмотрела на щель, глаза стали живыми. Совсем. За один удар сердца.

Дакен стоял по эту сторону и смотрел. Не чувствовал взрослого. Не чувствовал ребёнка. Только: она здесь. Живая. Близко.

«Вот она. Настоящая. Не запах за стеной, не вектор — она. Сидит у стены, худая, с кругами. И смотрит так, что всё внутри затихает. Мне больше лет, чем ей, — и не знаю, что сказать. "Привет, мама"? "Я твой сын, который старше тебя"? Нет. Просто стой. Стой и смотри».

Она не сказала «сын». Не сказала «Дакен». Протянула руку к щели — пальцы коснулись воздуха. Дакен подошёл, тоже протянул. Маленькие, с мозолями — не дотянулись. Десять сантиметров дерева.

Но тепло он почувствовал. Не физическое — другое: будто обняли изнутри. И это не было пятном. Оно было всем.

Она шевельнула губами. Он понял — без слов, без звука. Намерение: «Ты здесь. Ты живой. Я тоже».

Кивнул. Один раз. Отступил — стражник кашлянул. «Двести тиков. Три минуты. Всё? Всё. Ладно. Следующий раз. Досчитаю. Я умею считать. Я всё умею, кроме того, что нужно — вытащить её отсюда».

Вторая встреча. Через три недели. Те же стены, та же щель. Итсу выглядела так же, но он заметил: спина стала ровнее. Будто решила, что гнуться не будет. «Решила. Не сдалась — решила. Вот это — мама. Если она держится — что мне, плакать? Терпеть. Работать. Ждать. Злиться. Злиться и ждать».

Она смотрела на него и считала встречи. Не по числам — по лицу. По тому, как оно меняется.

К семи годам он вырос. Когда вставал у щели, глаза были на уровне её глаз. Она заметила первой. Протянула руку — и он дотянулся. Кончики пальцев коснулись кончиков. Коротко, почти невесомо, но внутри вспыхнуло — перехватило дыхание. Она улыбнулась. Один раз. Тихо. Без слов.

«Кожа. Тёплая, сухая. Пальцы — тоньше моих, хотя мои — детские. Мало ест. Но не сдалась. Чувствую — не сдалась. Значит, мне вообще стыдно жаловаться. Не жалуюсь. Злюсь. Это разные вещи».

Стражник кашлянул. Время.

К восьми встречи стали короче. Не по таймеру — по содержанию: слова закончились давно, а молчание имело один вариант. Но каждый раз Итсу смотрела на него и оценивала глаза. Видя ровное, тёмное спокойствие — кивала: держишься. Хорошо.

«Держусь. Хотя иногда хочется выть. Но ты киваешь — и я знаю: правильно. Дальше».

К девяти стал выше неё. Странно. Неправильно. На секунду мигнуло не теплом — горечью. «Мне девять. Я уже выше. Должен сидеть у неё на руках, а не смотреть сверху вниз через щель в доске. Это неправильно. Это просто неправильно. И тот, кто это придумал, — заплатит. Когда-нибудь. Не знаю когда. Но заплатит».

Ребёнок, который выглядел как подросток: жилистые руки, шрам над бровью, волосы в лицо. Она — женщина в каменном мешке, тоньше и бледнее, чем пять лет назад. Но глаза живые. Только потому, что эти встречи были единственным, что их оживляло.

В камере лежал и считал. Не шаги. Не двери. Патрули.

«Шесть пар ног, смена каждые четыре часа. Два коридора обходят, один — нет: левый, нижний, от зала до её двери. Почему? Либо там нечего стеречь, кроме неё. Либо — другая система. Холодные пятна на стенах. Чувствую, когда прохожу. Не сквозняк — отличу. Не влага — тоже. Что-то другое. От чего хочется идти быстрее. И что не могу объяснить. А то, что не могу объяснить, — бесит. Потому что если не понимаю — не могу учесть. А не могу учесть — не могу контролировать. А не могу контролировать — значит, кто-то сильнее меня решает, что будет. Ненавижу».

Повернулся на бок. Стена. Там, глубже и ниже — коридор, который не патрулируют. И она.

«Оружие. В зале: шесты, мечи деревянные, цепи. В коридорах: ничего. У стражников: клинки на бедре, рукоятью назад, для прямого хвата. Ближний бой. Ближе двух шагов — достанет. Дальше — нет. Это — моё. Это можно использовать».

«Выход. Не знаю, где. Не знаю, сколько до поверхности. Но вентиляция снизу вверх, воздух сырее внизу. Значит — глубоко. Выход — наверху. Значит — через всё. Через патрули, клинки, холодные пятна, двери, которые ещё не считал. Через всё — с ней».

Плана не строил. Не хватало деталей. Но он складывал всё, что узнавал, — эту сюда, эту сюда, эта пока не подходит — отложим. Когда деталей станет достаточно, сборка произойдёт сама. Так работало всё, что он когда-либо делал. В другой жизни. Которая не закончилась — просто сменила форму.

Одно знал точно. Так же точно, как знал, где она. Один не побегу. Либо оба, либо никто.

«Не план. Условие. Единственное, которое не обсуждаю. Ни с собой, ни с кем. Хоть с дедушкой Ромулусом лично».

Тёплое пятно горело ровно. Не торопил. Делал то, что умел: тренировался, запоминал, ждал, злился.

Каждый день — ещё одна деталь. Каждый день — ещё один шаг ближе к ней. Каждые две-три недели — три минуты у щели, десять сантиметров дерева, которые однажды перестанут существовать.