Страница 47 из 71
Звук вхождения металла в воду был коротким, но плотным — свинец и сталь вытеснили объем жидкости с характерным «чмокающим» лязгом. Гром, расколовший небо в ту же секунду, лишь подчеркнул онтологическую тишину этого действия. Круги на воде за последним тополем пошли вразрез с течением. Точка сброса Витального номинала была зафиксирована.
ЛИНИЯ ЧЕСТИ. ФРАГМЕНТ III: ИЗВЛЕЧЕНИЕ (ЧАСТЬ 3)
Новость о смерти поэта за неделю накрыла тысячу верст. Горец хранил молчание: въевшееся недоверие к вицмундирам полицейских с красным кантом по воротнику блокировало любые признания. На девятый день после бури он вышел в Пятигорск с пасынком своей невестки. Массивный балкарец с широкой грудной клеткой был рожден для этой реки. Его тело помнило холод Подкумка и вес плитняка, который он годами поднимал со дна.
Всю жизнь старик помогал другим, обменивая время на право быть нужным — словно собирал ключи от чужих дверей. Теперь он вел внука к скальному навесу. Ночью у костра, после вина и табака, он выдал тайну: на глубине двух саженей лежит металл. Пара дуэльных пистолетов, даже подержанных, стоила в Пятигорске не меньше двухсот рублей серебром. Балкарец смотрел в огонь, не мигая; в его узких зрачках отражались рыжие змеи пламени.
До восхода солнца внук был в воде а старик у ивы. Горец сидел на корточках, фиксируя взглядом тополь и место, где в бурю сошлись круги на воде. Он поднял открытую ладонь и ритмично задвигал ею вверх-вниз, давая знак нырять. Внук ушел в свинцовую воду. С третьей попытки, одновременно с первым лучом солнца, над кромкой воды поднялась рука с кожаным мешком. Старик не выдержал: хлопнул в ладоши и радостно подпрыгнул, потеряв осторожность.
Балкарец вышел на мелководье и, не вскрывая мешка, швырнул его на песок. Когда горец развернулся к добыче, тяжелые пальцы сомкнулись на его лодыжках. Рывок — и лоб ударился о каменно-песочное дно. Вдохнуть не удалось. Внук удерживал голову старика под водой, пока два больших пузыря не лопнули на поверхности.
Убийца водрузил тело на ишака и направил животное в город, чтобы предъявить властям несчастный случай — утопление при переправе.
Фрагмент: Граница балластрики. Литературный шлюз
Генри открыл глаза, втягивая воздух с хрипом асфиксии. Холод Подкумка еще булькал в легких, а пальцы балкарца мертвой хваткой держали лодыжки. Он замер под углом в девяносто градусов, заставляя диафрагму слушаться. Мир снаружи отозвался звуком циркулярной пилы, захлебывающейся в сырой древесине. Генри прислушался: пила обернулась визгом детей на площадке за окном.
Этот биологический шум стер удушье. Генри поднялся, фиксируя всплывший в сознании вердикт: «Вот это литература!».
Пока чайник извергал пар, а Эрл Грей настаивался, Генри упал на пол. С каждым ударом груди о доски кровеносная система вымывала остатки свинцовой воды. Ритм отжиманий кристаллизовал ответ на внутренний запрос: почему «литература»?
— Потому что литература — это не балластрика, — выдохнул он в пол.
Балластрика — словесность, упрощенная ради охватов. Продукт, созданный с глубокой уверенностью в интеллектуальном ничтожестве потребителя. Поднявшись на ноги, Генри добежал до Аналогового блокнота. Дыхание еще сбивалось, но рука уже выводила афоризм, обводя его жирным кругом:
«Литература начинается там, где заканчивает балластрика».