Завтра наступит дважды

Полина перестала раскачиваться. Медленно поднялась с кровати. По телу пробежал холод. Она стояла босиком на старом ковре и смотрела в одну точку, не видя ничего перед собой.

А что, если она умерла?

От этой мысли подкосились ноги. Она снова опустилась на край постели. Умерла. Лежит сейчас где-то там, в искореженной машине, или в больнице под капельницами, а здесь — её личный ад. Повторяющийся выпускной. Тот самый день, который она мечтала забыть. Издевательски точный, до мелочей, до прыща на лбу, до запаха блинов с кухни.

Полина может пережить этот день один раз. Два. Но не сто же. Не бесконечно. От одной мысли сделалось дурно.

В дверь постучали.

— Поля, можно? — голос мамы был мягкий, но настойчивый.

Полина не ответила, лишь взглянула на дверь. Та приоткрылась. Мама вошла с подносом в руках. На нём стоял стакан с водой. От воды пахло травами, чем-то горьковатым и успокаивающим.

— Выпей, — сказала мама.

— Не хочу.

— Надо. Ты сама не своя. Я как лучше хочу.

Мама присела рядом на кровать и обняла её за плечи. Тёплая ладонь легла на спину. Полина вздрогнула, но не отстранилась. Наоборот, прижалась ближе.

— Мне страшно, мам, — прошептала она. — Я не понимаю, что происходит.

— И не надо понимать. Иногда нужно просто переждать. Отпустить.

— Я не могу.

— Можешь. Ты сильная. У тебя всё получится.

Она гладила её по голове. Медленно, бережно, как в детстве. Полина закрыла глаза и впервые за утро почувствовала, что может дышать. Тепло. Настоящее. Нет, это не ад. В аду не бывает такого тепла.

Полина выпила успокоительное. Поморщилась. Вода была горькая, но внутри стало чуть легче.

— Я оденусь и спущусь, — пообещала она.

Мама кивнула и вышла.

Полина умылась, посмотрела на себя в зеркало. Щёки бледные, под глазами тени. Она не стала укладывать волосы. Просто собрала их в хвост. Надела платье. Оно село так же, как и в первый раз: чуть тесновато в талии, но терпимо.

Спустилась на кухню.

Отец сидел на своём месте, пил чай и смотрел в экран старого телевизора. Пахло блинами. На столе дымилась тарелка. Полина поздоровалась.

— Пап, можно тебя на минуту?

Виктор Семенович удивлённо поднял брови.

— Что-то срочное?

— Отойдём в гостиную. Пожалуйста.

Он нехотя поднялся и пошёл за ней. Полина плотно прикрыла дверь и повернулась к нему.

— Ты звонил мне вчера? — спросила она.

— Вчера? — отец нахмурился. — Поля, о чём ты?

— Ты звонил и говорил, что Андрей погиб. Что похороны послезавтра.

Отец побледнел.

— Что? Поля, бог с тобой! Ничего такого не было! С Андреем… что-то случилось?

— Пап, тише, — попросила она, но тот уже возвысил голос.

— Что за новости такие с утра⁈ Откуда ты взяла?

На пороге гостиной появилась мама.

— Что у вас тут? Что вы кричите?

Полина поспешно махнула рукой.

— Всё в порядке. Это я виновата. Просто сон. Очень странный сон.

— Какой сон? — не унимался отец.

— Просто сон. Кошмар. Не берите в голову.

Она улыбнулась, но улыбка вышла жалкая. Родители переглянулись. Мама поджала губы, но ничего не сказала. Отец покачал головой.

В этот момент в дверь позвонили. Полина вздрогнула. Катя. Ну конечно. Как по расписанию.

Она обессиленно опустилась на стул. Мама пошла открывать. Полина слышала, как в прихожей зазвучал Катин голос — бодрый, громкий, совсем не подходящий этому утру.

Полина сидела, глядя в скатерть, и не шевелилась. Потом ущипнула себя за руку. Больно. Ущипнула за щёку. Ещё больнее. Не проснулась.

Она снова жила в этом проклятом дне.

И, кажется, теперь уже по-настоящему. Осознанно. С ужасом понимая, что выхода, возможно, нет. И что каждое её действие, каждое слово снова запускает цепочку событий, ведущую к одному и тому же вечеру. К той самой сцене. К тому самому позору.

Катя вошла на кухню и что-то весело защебетала. Полина подняла на неё глаза. Внутри всё сжалось.

Начинается.

Опять. Всё сначала.

И Полина не знала, что делать. Знала только одно: если она хочет вырваться, ей придётся понять, зачем она здесь. И что от неё требуется. Иначе этот день будет повторяться бесконечно, пока она не сойдёт с ума. Или пока не сделает то, ради чего её сюда вернули.

Вот только что именно — она пока не имела ни малейшего понятия. И это пугало больше всего.