Ученик

Глава 5. Знание

Через четыре дня после учебного центра я снова добрался до серой пластины.

Не до самой пластины — её мне домой, разумеется, никто не выдал. Веста открыла запись занятия на стеновом экране, и там появился тот же график: одна сторона образца нагревалась, потом Сена меняла управляющее состояние, и направление переноса тепла поворачивалось вместе с ним.

В первый раз я смотрел на это как инженер: температура здесь, поток туда; условия меняются — поток идёт иначе. Что внутри? Каналы? Фазовый переход? Активная перекачка? Что-нибудь ещё, чего я не знаю?

За четыре дня ответ не появился. Зато рекомендованный Сеной раздел по строению твёрдых тел успел показать неприятную вещь: почти каждое слово по отдельности я понимал, а вместе они переставали быть понятными.

— Веста, верни предыдущий абзац.

Текст сдвинулся назад. Перечитав предложение про колебательные состояния решётки, я ткнул в одно слово.

— Здесь «моды». Что именно имеется в виду?

Веста ответила. Прослушал до конца, вернулся к началу и обнаружил, что теперь мешают уже два других слова.

— Стоп. Не продолжай.

Веста замолчала. Я откинулся на спинку стула.

На заводе всё было проще. Не вообще проще — это было бы смешно говорить о производстве. Но теплопроводность для меня большую часть жизни оставалась величиной из таблицы: материал такой-то, температура такая-то, коэффициент такой-то. Если нужен расчёт — подставляешь число, проверяешь диапазон, учитываешь контакт, загрязнение, толщину стенки и идёшь дальше. Почему у конкретного сплава коэффициент именно такой, а не в полтора раза выше, обычно интересовало материаловеда, а не технолога, которому к пятнице нужно было выпустить партию теплообменников.

Свойством я умел пользоваться. Теперь пришлось разбираться, откуда оно вообще берётся.

— Веста.

— Да, Каэл.

— Мне не нужно ещё одно определение. Покажи, что я должен понимать до этого раздела. Не по возрасту. По зависимости.

Ответ пришёл не сразу. Текст учебного блока исчез, а вместо него появились прямоугольники, соединённые тонкими линиями. Сверху стояло то, ради чего я полез сюда: перенос энергии в твёрдом теле. Ниже расходились ветви.

Структура кристалла.

Колебания решётки.

Термодинамика.

Статистическое описание.

Электронные состояния.

Математический аппарат.

От некоторых прямоугольников уходило ещё по три-четыре линии, потом ещё. Я прокрутил схему ниже. Она тянулась дальше — ещё на несколько экранов.

— Это обязательные разделы?

— Нет. Показаны зависимости для полного курса. Для выбранного тобой фрагмента часть узлов можно проходить на прикладном уровне.

— Какие?

Часть прямоугольников потускнела. Оставшихся всё равно было много.

До этого незнание казалось отдельными дырками: вот термин, которого я не понимаю, вот формула, которую забыл. Теперь передо мной впервые лежал сам размер одной такой дырки — с ветвями, уходившими в области, о существовании которых я ещё вчера не думал. Это раздражало куда сильнее.

Я взял лист и карандаш.

Лист кончился в тот же вечер, второй — на следующий день. К концу недели Иса запретила раскладывать записи на полу возле двери после того, как сама наступила на страницу с кристаллическими решётками и чуть не уехала на ней в коридор. Пришлось перенести всё на стеновой экран.

Схему Весты я не копировал: она показывала учебную программу, а мне нужна была своя. Начал с того, что уже умел — теплопередачи, теплообменников, гидравлики, базовой механики и институтской математики, в которой после стольких лет без практики обнаружилось больше дыр, чем хотелось признавать.

Возле каждого раздела сначала хотелось написать «знаю» или «не знаю», но такое деление быстро перестало работать. Формулу можно помнить и не понимать, откуда она взялась; вывод — понимать, но не уметь применить; зависимость — использовать десять лет и ни разу не спросить, где она перестаёт работать.

Поэтому пометки получились другие:

могу вывести;

могу применить;

узнаю;

слышал слово.

Последняя категория разрослась первой.

Веста мою схему не комментировала. Если просил материал — давала материал. Если вопрос был слишком широким, отвечала на ту часть, которую можно было определить, или сообщала, чего не хватает в формулировке.

Люди делали иначе.

Сена однажды остановилась возле моей схемы в центре. До этого она проверяла работу другого ребёнка и всё ещё держала его стилус. Пока я пытался объяснить, зачем полез к серой пластине через столько промежуточных разделов, она ткнула стилусом в несколько соседних узлов.

— Этот проходил?

— Да.

— Этот?

— Частично.

Она сместила стилус выше, туда, где от моей линии отходили ещё три ветки.

— А сюда уже зачем залез?

— Мне нужно понять, что там.

Сена посмотрела на стену, потом через плечо — ребёнок за соседним столом уже поднял руку.

— Смотреть можно сколько хочешь. Но ты сейчас на каждом незнакомом слове уходишь вниз за основанием. Там находишь ещё три слова и уходишь ещё глубже. Если так продолжать, через месяц карта станет огромной, а пройти ты успеешь мало. Иногда достаточно пометить, чего именно не понимаешь, принять промежуточный результат как рабочий и идти дальше. Вернёшься к основанию, когда без него действительно упрёшься.

— То есть просто пропускать?

— Нет. Не делать вид, что понял. Это другое.

Она вернула стилус ребёнку за соседним столом и ушла разбираться с его задачей. Ответ мне всё равно не понравился, но через пару недель на карте уже появилось несколько ветвей, которые я впервые оставил помеченными и не стал разбирать немедленно.

Сначала пришлось разбираться с математикой. На Земле я неплохо считал; для работы этого хватало с запасом. Дифференциальные уравнения, численные методы, матрицы — ничего мистического. Проблема была не в полном забвении, а в том, что память сохранила всё кусками.

Как пользоваться — помнил. Почему некоторые операции допустимы — уже хуже. Доказательства, которые когда-то сдавал преподавателю и тут же с облегчением выбросил из головы, исчезли почти целиком. Местная запись вдобавок отличалась от земной.