Ученик

Глава 3. За пределом знакомого

— Сорок восемь.

Схема на столе свернулась, и вместо неё появилась новая: две балки, шарнир, три силы и подпись, которую я уже успел прочитать.

— Семьдесят два, — сказал я.

— Требуется указать ход решения, — напомнила Веста.

Я вздохнул и ткнул пальцем в левую опору.

— Сначала момент относительно шарнира. Потом реакция здесь. Остальное из суммы сил.

Линии на схеме коротко подсветились и исчезли.

— Ответ принят. Образовательный блок завершён.

— Следующий.

Веста помолчала ровно столько, сколько обычно уходило на обращение к архиву.

— Следующий блок недоступен без очной оценки наставника.

Я уже потянулся за кружкой и остановился.

На кухне Иса домывала посуду после завтрака. В раковине оставалась одна сковорода, у окна сохла тряпка, которую она утром вытащила из-под шкафа. Даррена дома не было; он ушёл ещё до завтрака и обещал вернуться «до позднего», что в его исполнении обозначало довольно широкий промежуток времени.

Мне было пять с половиной. Я уже мог сам залезть на высокий кухонный стул, сам слезть с него и почти всегда сделать это без удара коленом о перекладину. Читать я научился настолько давно, насколько вообще можно применять слово «давно» к собственной жизни длиной в пять лет. С Вестой мы занимались почти каждый день: язык, счёт, местные названия, история посёлка, основы того и другого, что взрослым вокруг казалось разумным давать ребёнку.

Последние месяцы всё чаще получалось странно. Мне показывали материал, который Артём проходил в школе, институте или на работе, я вспоминал его — иногда с запозданием, иногда после пары примеров — и шёл дальше. Не потому, что был талантливее всех детей на Веспере. Просто у большинства из них не было за плечами тридцати восьми лет, диплома и двенадцати лет работы на производстве.

Преимущество получалось неприличное.

И я не видел причин от него отказываться.

— Что значит «недоступен»? — спросил я. — Его нет в домашнем архиве?

— Блок доступен. Для открытия требуется очная оценка освоения предыдущих разделов и назначение дальнейшей траектории живым наставником.

— Когда?

— Ближайшее плановое начало общей возрастной группы — через сто двенадцать дней.

Я повернулся к Исе.

Она не обернулась.

— Я слышу.

— Сто двенадцать дней.

— Я тоже умею считать.

Она поставила вымытую тарелку на сушильную решётку и выключила воду.

— До начала занятий осталось несколько месяцев. Ничего с тобой за них не случится.

— Я закончил то, что есть. Если дальше можно идти сейчас, зачем ждать?

Иса наконец посмотрела на меня. Не раздражённо. Скорее так, как смотрела, когда я уже третий раз заходил с одной стороны к вопросу, который она для себя закрыла.

— Потому что занятия для твоего возраста начинаются позже. До этого дети занимаются дома, гуляют, помогают, где могут, и не мучают наставников по утрам.

— Я не прошу начать группу раньше. Мне нужна оценка.

Она стряхнула воду с рук, вытерла их о полотенце и повесила его обратно.

— Каэл, я понимаю. Но если в центре сейчас занимаются старшие, никто не обязан бросать их и проверять тебя только потому, что ты добрался до края программы раньше срока.

С этим я спорить не мог.

Я слез со стула.

— Тогда можно узнать, когда у наставника есть свободное время. Сегодня.

Иса согласилась написать в центр, и я уже позвал Весту, когда она подняла палец.

— Стой.

Она указала на мою кружку.

— Сначала допей. Потом я сама напишу.

Я посмотрел на молоко с тонкой плёнкой сверху.

— Оно холодное.

— Так ты его сорок минут не пил.

— Я занимался.

— Я тоже заметила.

Она поставила кружку на тёплую площадку у стены и вернулась к раковине.

Я открыл старый раздел и минут десять честно пытался повторить то, что уже прошёл. На третьем чтении одного и того же абзаца закрыл его.

В учебный центр мы пришли через два дня.

Я бы дошёл сам. Иса всё равно пошла со мной, потому что у неё по дороге было дело в конторе и потому что «дошёл бы сам» для пятилетнего ребёнка ещё не означало «можешь сам решать, куда уходить на полдня».

Центр стоял за площадью, между клиникой и старым складским корпусом. Я бывал рядом много раз, но внутрь заходил только однажды — забрать Нел, когда её мать задержалась у Исы. Тогда мне запомнились главным образом лестница с очень широкими ступенями и гул голосов.

Теперь гул никуда не делся.

Рядов парт не было. Большое помещение делили низкие перегородки. В одной зоне трое подростков спорили над разобранным механизмом. Дальше женщина лет тридцати показывала двум детям карту реки прямо на столешнице. У стены кто-то бегал по размеченным на полу кругам под счёт. За прозрачной перегородкой стояли верстаки, ящики с инструментом и несколько небольших учебных установок.

Совсем маленьких детей было немного.

Тоф нашёлся раньше, чем я успел его искать. Он сидел на полу у стены, вытянув ноги, и пытался поставить один деревянный брусок на другой торцом. Рядом лежал ещё десяток. Нел сидела на низкой скамье и читала что-то с маленького экрана, иногда поглядывая на башню.

Тоф увидел меня, поднял руку и тут же снёс локтем всю конструкцию.

— Смотри, почти было.

— Видел.

— Не видел. Ты только пришёл.

— Я видел, как упало.

Он подумал, принял это и начал собирать бруски заново.

Мы знали друг друга столько, сколько я помнил себя Каэлом. В маленьком посёлке это происходило без специального решения: встречались на улице, у соседей, на площади, пару раз ездили к реке со взрослыми. Тоф мог прибежать к нам за Дарреном, Нел — принести Исе банку или записку.