Страница 77 из 84
— Я и не рассчитывал на спокойный сон, — спокойно отозвался юноша.
Нико шагнул к светлеющему тамбуру первого вагона, не оглядываясь назад.
Тепловоз на путях издал протяжный, глухой гудок, сотрясший мокрый перрон, и состав, скрипнув тормозными колодками, медленно тронулся с места, унося мага в ночь, навстречу главному бою этой осени.
За темным двойным стеклом спального купе сплошной стеной проносились стылые ночные перелески.
В свете редких фонарей на безымянных полустанках мелькали заснеженные верхушки сосен, покосившиеся дощатые будки стрелочников и уходящие в темноту ржавые ветки запасных путей. Скорый экспресс шел на предельной скорости, выбивая колесными тележками тяжелый, мерный, гипнотический ритм: тудух-тудух, тудух-тудух. Этот перестук отдавался в переборках мелкой вибрацией, заставляя чайную ложечку тонко позвякивать о край граненого стакана в массивном мельхиоровом подстаканнике.
Нико сидел у полированного откидного столика, не зажигая верхнего плафона.
В купе первого класса царил мягкий полумрак, разбавляемый лишь янтарным огоньком ночника над мягкой полкой. На столе остывал крепкий черный чай, брошенный проводником еще в полночь, а рядом лежала снятая кепка, открывая густые рыжие вихри волос. Пальто-кейп из шерсти Бездны было расстегнуто, его тяжелые темные полы стекали к самому ковровому покрытию пола, а рессорный фальшион Бориса лежал у стены, аккуратно укутанный в брезент.
Внутреннее ядро Третьего круга работало на холостых оборотах, медленно прокачивая сырой осенний эфир сквозь обновленный каркас костей. После суеты в кузнице и прощания на вокзальной платформе эта тишина казалась почти неестественной.
И именно эта неестественность первой насторожила мага.
Примерно в половине третьего ночи звук поезда начал меняться.
Привычный перестук колесных пар не стих, но потерял свою металлическую остроту, словно состав внезапно сошел с каленых рельсов и покатил по толстому слою сырой ваты или болотного мха. Чай в граненом стакане перестал покрываться мелкой рябью: жидкость замерла, превратившись в темное зеркало, в глубине которого вместо отражения лампы вдруг промелькнула ядовито-сиреневая искра.
Нико медленно поднял голову и посмотрел в окно.
Черные перелески за стеклом больше не мелькали. Деревья словно застыли на месте, превратившись в изломанные, бесконечные силуэты с длинными корявыми сучьями, которые неестественно медленно тянулись к стеклу сквозь хлопья падающего снега.
— Началось, — негромко произнес Нико, прикрывая веки.
В глубине черепа серебряные радужки провернулись, раскрывая «Око Бездны».
То, что обычный пассажир принял бы за ночную дрему или внезапный дорожный туман, сквозь призму арканного зрения выглядело колоссальной паутиной.
Вадим Красовский не стал мелочиться. Прямо посреди глухого перегона, на скорости за сотню километров в час, архимаг Иллюзий накрыл весь двенадцативагонный состав циклопическим ментальным куполом.
Тонкие фиолетовые жгуты пси-энергии впивались в крыши вагонов, проникали сквозь вентиляционные грибки и обвивали силовые кабели электропроводки, превращая поезд в замкнутую ловушку снов. Это была высшая школа магии Разума — техника коллективного морока, способная стереть границу между явью и кошмаром для сотен людей одновременно.
За переборкой купе послышался первый глухой, прерывистый стон.
Соседнее купе занимал пожилой военный с супругой. Сейчас сквозь тонкую фанерную стену доносилось тяжелое, прерывистое дыхание человека, которого заживо сдавливал чудовищный паралич сна. Женщина тихо, жалобно скулила, скребя ногтями по простыне, а из коридора донесся приглушенный всхлип дежурной проводницы, сползшей по стенке служебного купе.
Пассажиры всего состава проваливались в коллективный ад.
Морок вытаскивал на поверхность самые грязные, потаенные страхи смертных: детские травмы, картины автокатастроф, горящие дома, лица умерших родственников, шепчущих проклятия из темных углов.
Окружающий мир начал физически деформироваться.
Нико открыл глаза и увидел, как пластиковые панели на стенах купе подернулись влажной, маслянистой пленкой. Бежевая обшивка пошла крупными складками, зашевелилась, словно сырая телячья печень, и начала медленно сочиться бурой, пахнущей гнилью сукровицей. Потолок вспучился гигантскими пульсирующими венами, а зеркало на двери гардероба превратилось в мутную гладь колодца, откуда на юношу в упор уставились десятки слепых бельмоватых глазниц.
— Какая дешевая, замшелая эстетика, — раздался в углу купе ленивый, скрипучий голос, пахнущий горьким миндалем и трубочным табаком.
Малик де Сад материализовался прямо на багажной полке, свесив вниз длинные ноги в начищенных туфлях. Демон брезгливо приподнял тростью полу своей горностаевой шубы, спасая мех от капающей с потолка иллюзорной слизи:
— Вечно эти менталисты скатываются в мясную лавку! Гнилые кишки, выдавленные глаза, похоронные мотивы… Ни капли вкуса, никакой тонкой психологической игры. Обычный второсортный хоррор для провинциальных кинотеатров. Осеев, сделай одолжение, выключи этот дурной телевизор, у меня от их цветовой гаммы начинает болеть голова.
— Сейчас выключу, — Нико поднялся на ноги, накинул капюшон кейпа и привычным движением завел руку за спину, высвобождая фальшион из чехла.
Тяжелая рессора в его ладони отозвалась ровной, вибрирующей готовностью. Парень вышел из купе, толкнув сползающую дверь.
Коридор спального вагона напоминал кишечник гигантского гниющего ящера.
Ковровая дорожка под ногами превратилась в хлюпающее мясное месиво, сквозь которое прорастали черные сухие корни. Двери других купе были запечатаны липкими волокнами плоти, из-за них доносились отчаянные рыдания, крики ужаса и глухие удары голов о дерево — люди в бреду пытались выбить двери, задыхаясь в собственных галлюцинациях.
Морок питался паникой сотен пассажиров, наливаясь тяжелой, почти осязаемой физической плотностью. Если не разорвать контур прямо сейчас, половина поезда к утру просто не проснется от обширных инсультов и сердечной недостаточности.
Но Нико не собирался играть по правилам иллюзиониста.