Пару грамм — душа

Глава 2

Ржавая пружина впилась аккурат между лопаток, настойчиво напоминая, что законы притяжения и плотности материи никто не отменял.

Нико открыл глаза не сразу. Сначала в нос ударила тяжелая смесь из застарелого табачного дыма, горелого маргарина и сырой штукатурки — запахи настолько въедливые и знакомые, что на какую-то секунду показалось, будто пятидесяти лет бойни в долине Кель попросту не существовало. Снизу, с общей кухни четвертого этажа, доносился яростный шквал бабьей ругани из-за пригоревшей эмалированной кастрюли, а за тонкой перегородкой надсадно гудела водопроводная труба.

Потолок над головой украшала кривая паутина трещин, разбегавшаяся от сиротливого патрона с выкрученной лампочкой.

Попытка приподняться на локтях отозвалась глухим протестом во всем теле. Мышцы на руках были дряблыми, не привыкшими к тяжелому оружию или многодневным переходам, а ключицы торчали так остро, словно под бледной кожей натянули сухие ветки. В горле першило от дешёвого ядреного табака, легкие отзывались противной ноющей тяжестью.

Нико замер, глубоко вдохнул сквозняк, тянувший из щелястой рамы, и привычным движением сосредоточился на внутреннем источнике силы.

Картина оказалась печальной.

Там, где прежде бурлило бездонное лазурное озеро спрессованного эфира, способное в одно мгновение поднять на воздух крепостную стену, сейчас сиротливо блестела мутная лужица. Магические каналы под кожей истончились до состояния сухой паутины, слиплись и не желали пропускать энергию.

«Ладно, главное — основа на месте, остальное разработаем», — мелькнуло в голове с долей прежнего упрямства.

Нико собрал крохи рассеянной в воздухе силы, подцепил щепотку эфира и попробовал закрутить над раскрытой ладонью простейший режущий вихрь — детскую забаву, которой в прежние времена сбивали сухие ветки с яблонь. Воздух над пальцами жалобно свистнул, комната на мгновение наполнилась запахом паленой шерсти, после чего конструкция с треском схлопнулась.

Обратная отдача прилетела прямо в солнечное сплетение. Нико согнуло пополам, дыхание перехватило, а из груди вырвался тяжелый, лающий кашель. Во рту растекся отчетливый привкус ржавого железа, и на серую застиранную наволочку упало несколько темных капель.

— Ну надо же, великий повелитель бурь едва не захлебнулся собственными соплями, — пробормотал он себе под нос, утирая губы тыльной стороной дрожащей ладони.

Дверь в комнату распахнулась без стука, глухо ударившись ручкой о стену и осыпав на порог щепотку побелки.

В проеме стоял Костя. Будущий гений авторского кинематографа выглядел так, словно его только что извлекли из-под завала: на носу косо сидели затемненные очки с треснувшей дужкой, вытянутый свитер болотного цвета свисал до колен, а в правой руке он бережно, точно сосуд с нитроглицерином, держал мутную банку из-под майонеза.

— Осеев, будь человеком, не дыши в мою сторону, — замогильным тоном выдавил вошедший, прикрывая ногой дверь. — Твой оптимизм производит слишком много децибел, а у меня внутри черепной коробки сейчас работает дробильный цех.

Костя на ощупь добрался до шаткого табурета, с трудом опустился на него и только после этого аккуратно снял очки, обнажив красные опухшие белки.

— Который час? — спросил Нико, свешивая босые ноги на ледяной линолеум.

— Без двадцати десять. Это значит, что Широков уже ходит кругами по актовому залу и придумывает, какими именно изощренными способами он лишит нас стипендии. У нас же генеральный прогон отрывка из Мольера, а ты лежишь как бревно на лесоповале.

Взгляд Кости скользнул по заваленному старыми конспектами столу и намертво прилип к толстостенной полулитровой кружке с темной холодной жижей.

— Скажи, что ты туда не пепел стряхивал, — с благоговейной надеждой протянул режиссер.

— Пей, вчерашняя заварка.

Костя в два глотка осушил кружку, звучно выдохнул и прислонился затылком к шкафу, на котором болтался вырванный из журнала плакат с какой-то рок-группой.

— Живем. Горько, отдает хлоркой, но жить можно. Ты чего сидишь? Вставай давай, натягивай штаны. Если мы опоздаем на пару по фехтованию к Борису, он нам деревянные мечи плашмя о хребты поломает, чисто из педагогических соображений.

Нико поднялся, чувствуя, как мелко дрожат непривычные к нагрузке колени, и подошел к узкому платяному шкафу. В мутном треснутом зеркале на дверце отразился долговязый парень лет двадцати с растрепанной копной огненно-рыжих волос, торчащих во все стороны густыми вихрами. Но внимание привлекала не бледность и не худоба, от которой ключицы казались нарисованными углем.

Глаза.

Они не имели ничего общего с обычными человеческими оттенками: радужка переливалась чистым, холодным серебром, словно в глазницы вставили отполированные стальные монеты, схваченные тонким темным ободком.

Раньше глупый провинциальный студент страшно переживал из-за этой особенности, вечно прятал взгляд под длинной челкой и врал знакомым про редкий дефект сетчатки. Теперь же Нико смотрел в стекло и отчетливо понимал: это не мутация. Так выглядела стигмата врожденного сродства со стихией воздуха, печать первородного шторма, которую невозможно стереть ни временем, ни сменой эпох. Сила просто ждала момента, пока этот хлипкий сосуд окрепнет настолько, чтобы не лопнуть при первом же серьезном порыве ветра.

— Слушай, рыжий, — донеслось со стороны стола. Костя подозрительно сощурился, разглядывая соседа. — Ты чего там застыл? Перегаром любуешься? И вообще… взгляд у тебя какой-то дикий стал. Будто ты не вчерашний портвейн перевариваешь, а обдумываешь план ограбления инкассаторской машины.

— Прикидываю, сколько за твою режиссерскую тушку дадут в ломбарде, — усмехнулся Нико, и в голосе прорезались сухие, жесткие нотки, которых Костя раньше от него не слышал. — Сказали, цветмет нынче в цене.

— Хамишь — значит, жить будешь, — буркнул приятель, снова натягивая темные очки. — Одевайся быстрее, у нас семь минут до звонка.

На спинке продавленного кресла в углу комнаты лежали вещи.

Нико замер на секунду, скользнув взглядом по плотной матовой ткани графитового цвета. Никаких мятых застиранных треников с пузырями на коленях, которые обычно валялись под кроватью, здесь не было. Вместо них аккуратной стопкой лежал темно-серый спортивный костюм свободного кроя. Вдоль рукавов и штанин тянулись три приглушенные темно-красные полосы, а у ворота олимпийки красовалась шелковая бирка с изящными готическими буквами: «Malik Gray».