Страница 25 из 84
Автобус свернул с гравийки на старую лесную просеку. Вековые сосны плотной стеной обступили дорогу, смыкаясь кронами высоко над крышей и погружая салон в зеленоватый полумрак.
И здесь, вдали от городских трансформаторов и гула заводов, пассивная сенсорика Нико наконец ожила в полную силу.
Где-то впереди, за полосой туманного ельника, пространство едва заметно пульсировало. Это не был прорыв — скорее старый, глубокий шрам на теле земли, оставленный еще в незапамятные времена. Воздух здесь был чистым, плотным, напоенным первородной влагой и диким, спящим эфиром, который жадно потянулся к серебряным глазам мага сквозь щели рассохшихся оконных уплотнителей.
Нико глубоко вдохнул, чувствуя, как в груди приятно расправляются невидимые крылья.
Фестиваль обещал быть очень, очень интересным.
Поляна у стен полуразрушенного мужского монастыря напоминала растревоженный муравейник, куда кто-то щедрой рукой сыпанул пару пудов ржавых гвоздей.
Земля здесь была перепахана сотнями кованых сапог, превратившись в жирное бурое месиво, густо пахнущее прелой травой, болотной тиной и мокрой глиной. По всему периметру лагеря чадили десятки походных костров. В огромных закопченных котлах булькала гречка с тушенкой, на железных прутьях шипели куски свиного сала, а в воздухе стоял такой плотный смог из березового дыма, шашлычного угара и запаха мокрого брезента, что у любого городского жителя заслезились бы глаза.
Но главное было не в дыме. Над поляной стоял непрерывный, оглушающий металлический звон.
Сотни мужиков в железе всех мастей — от грубых новгородских клепаных кольчуг до сверкающих полированной сталью миланских лат — бродили между палатками, разминались, стучали топорами по щитам и орали дурными голосами, настраиваясь на драку. Турнирные маршалы в желто-черных судейских табардах метались по кромке ристалища, отгоняя зевак длинными деревянными шестами и проверяя толщину кромок у клинков.
Борис «Секира» натягивал на Данилу тяжелую бригантину с таким остервенением, словно пытался зашнуровать в кожу взбесившегося вепря.
— Да втяни ты брюхо, скотина! — рычал кузнец, упираясь коленом в поясницу гиганта и дергая сыромятный ремень. — Вчера две банки тушенки в одно жало умял, а теперь заклепки трещат! Если на первом же сходе пластина лопнет, самарские тебе алебардой печень через спину достанут!
Кабан багровел, пыхтел, но мужественно терпел экзекуцию, вцепившись пальцами в край деревянной скамьи.
В шатре «Северного Клыка» царила нервная суета. До первого массового схода пять на пять оставалось меньше двадцати минут, а на козлах перед входом лежала нерешенная проблема в лице Сереги-Сварщика. Парень, бывший штатным щитовиком первой пятерки, умудрился еще утром поскользнуться на мокрых бревнах у ручья и с глухим треском вывихнуть голеностоп. Теперь он сидел на тюке с соломой, уныло прикладывая к распухшей синей щиколотке завернутый в тряпку кусок монастырского льда, и тихо матерился сквозь зубы.
— Все, приплыли, — Борис бросил ремень, вытер пот со лба засаленным рукавом и окинул шатер бешеным взглядом. — Пятерка без щита на правом фланге — это не строй, а мишень для тира. Нас казанцы в первой же свалке раскатают и не заметят. Кого ставить? Леший в пехоте легкий, его с одного пинка сомнут. Мишка шлем дома забыл, дебил…
Тяжелый взгляд кузнеца скользнул по углам шатра и неожиданно споткнулся о Нико.
Рыжий сидел на перевернутом деревянном ящике из-под топоров, спокойно подтягивая шнуровку на темных штанах. Артефактная кепка от «Malik Gray» лежала рядом, открывая густые медные вихры, а в серебряных глазах читалось такое ленивое, безмятежное спокойствие, словно парень приехал не на фестиваль исторической резни, а на пикник с бадминтоном.
— Осеев, — сипло выдавил кузнец, и в его глазах блеснула отчаянная мысль. — Ты в строю стоял хоть раз?
— В строю стоял, — спокойно отозвался Нико. Мысленно он добавил: «Примерно сорок лет подряд под непрерывным градом метеоритов и кислотных плевков».
— Значит так, — Борис шагнул к нему, сгребая со стойки тяжелый каплевидный щит из трехслойной фанеры, обитый толстой сыромятной кожей и окованный стальной полосой по канту. — Снимай эти свои столичные понты, надевай ватник. В правилах четко сказано: без корпусной брони на ристалище не пускать. Шлем напялишь Серегин, с бармицей, он тебе велик малость, но шапку шерстяную подложишь — не слетит. Задача простая как мычание: встаешь справа от Данилы. Вперед не лезешь, мечом не машешь. Упираешься плечом в щит, ноги шире, зубы сжал и держишь угол. Если они обойдут Данилу сбоку — нам хана. Понял?
— Чего ж не понять, — Нико поднялся на ноги. Снимать олимпийку он, разумеется, не стал, лишь накинул поверх нее старый, жесткий от въевшегося пота гамбезон клуба, который едва сошелся на груди.
Тяжелый норманнский шлем с глухим наносником сел на голову плотно, пахнув оружейным маслом и чужим страхом. Сквозь узкие прорези мир сузился до полосы шириной в ладонь, звуки стали глухими, как под водой, но для мага это не имело никакого значения. Сенсорика воздуха работала куда надежнее человеческих глаз: Нико кожей чувствовал каждое движение людей в радиусе тридцати шагов, словно тончайшие воздушные нити связывали его пальцы с окружающим пространством.
В правую руку легла короткая тяжелая фальшиона — тупая железная полоса с тяжелым скосом на конце, больше похожая на мясницкий тесак, чем на благородное оружие. Левая рука привычно проскользнула в кожаные петли щита. Вес дерева и железа приятно оттягивал мышцы, заставляя резерв внутри груди тихонько пульсировать, откликаясь на скорую схватку.
— «Северный Клык» и «Барсы Поволжья», на ристалище! — проревел в мегафон главный маршал.
Когда пятерка Бориса вывалилась из шатра в грязь предбанника, трибуны загудели.
Зрителей собралось не меньше полутысячи: туристы с фотоаппаратами, подруги бойцов в длинных домотканых платьях, подвыпившие мужики с пластиковыми стаканами пива и участники других клубов, оценивающе разглядывавшие соперников.
— Гляньте на правый фланг у «Клыков»! — заржал кто-то из лагеря нижегородцев. — Они че, дистрофика из библиотеки выписали для веса?! Парень, держись за забор, тебя сейчас ветром унесет!
Марина и Катя, стоявшие у самой кромки канатов, нервно переглянулись. Марина даже прижала ладони к щекам, с тревогой вглядываясь в худую фигуру рыжего под чужим тяжелым железом:
— Господи, Боря совсем с ума сошел… Его же там просто раздавят!