Страница 84 из 141
Глава 17. Чужие среди своих
Первое, что я сделал, — сел на камень и посчитал, сколько мне можно потратить. Вокруг бегали.
Кричала Тисса. Кричали ещё человек тридцать. Кто-то уже бежал вниз, кто-то наверх, кто-то тащил чёлн к воде, не зная зачем.
А я сидел на камне посреди двора с чужим копьём поперёк колен и считал.
Это, наверное, выглядело отвратительно. Я знаю, как это выглядело: я потом видел лица.
Только двадцать два поста, которые я неделю расставлял, стояли на своих местах. Девятнадцать пращников. Тридцать копейщиков. Восемь женщин на воде. Дулла с ранеными. Шестеро на огне.
И через сутки — может, через двенадцать часов — в бухту войдут лодки.
Если я сейчас сниму людей и пущу их искать, они найдут. Наверное, найдут.
И вернутся к вечеру, растянувшись по всему острову, без старших, без порядка, не понимая, кто где стоит.
«Товарищи курсанты.
Про диверсию на объекте. Вернее, про то, как её встречают, и почему её обычно встречают неправильно.
Вам поставят задачу охранять объект. Вы поставите людей вокруг объекта. Это естественно, это логично, и это ровно то, чего от вас ждёт противник.
Потому что противнику не нужен ваш объект. Противнику нужно, чтобы объект перестал работать.
А для этого не обязательно к нему подходить.
Достаточно устроить пожар в двух километрах — и вы сами, своими руками, снимете половину охраны и уведёте её тушить. Поэтому три правила.
Первое. Никогда не снимайте охрану основного объекта. Никогда. Что бы ни горело.
Второе. У вас должен быть отдельный резерв, который не стоит нигде и который существует только для того, чтобы бежать туда, куда придётся. Он будет вам казаться бездельниками. Терпите.
Третье, и его забывают всегда: люди должны проверять друг друга. Не начальник людей — люди друг друга. Пост, о котором знает только командир, — это пост, который исчезнет вместе с командиром».
Гуляев. Шестой семестр. Я тогда, помню, спросил, откуда берётся резерв, если людей и так не хватает.
Он ответил: из основной задачи. Всегда. И если вам от этого больно — значит, вы правильно считаете.
Мне было больно.
Я снял с постов двенадцать человек и не снял больше ни одного.
Двенадцать из шестидесяти пяти. Меньше пятой части.
Я расписал, кто уходит и кто на его место встаёт, — и заняло это меньше, чем я боялся, потому что у каждого поста была замена, а у замены была вторая, и я неделю это вбивал, и оно наконец пригодилось. Кинт увёл двенадцать.
Всё остальное осталось стоять.
Люди этого не поняли, и я их понимаю.
Есть такая знакомая всем сцена: в квартире потерялись ключи, и через минуту их ищут все четверо, включая того, кто их не терял, и все четверо перерывают одну и ту же тумбочку по третьему разу, и никто не идёт смотреть в куртке. Это не глупость. Это нормальная человеческая реакция: когда случилась беда, стоять на месте невыносимо.
А работа командира в такую минуту состоит ровно из одного — сказать троим из четверых стоять и делать своё.
Меня спросили — и спросили зло, — почему я не поднимаю весь остров искать мальчишку.
Я объяснил как мог: если мы уйдём все, завтра нас возьмут пустыми.
Мне ответили: а если бы это был твой?
Я не нашёл, что сказать, и не потому, что не хватило слов.
Кто пропал, я выяснил за двадцать минут, и выяснил не сам.
Выяснил Ниссо.
Точнее — его камешки.
Они лежали рассыпанные у стены, и Тисса, всхлипывая, стала их собирать, и я сначала не понял, что она делает, а потом понял.
Она их раскладывала обратно.
Она полтора месяца смотрела, как брат раскладывает эти камешки кучками по постам, и запомнила расклад — не весь, но большую часть.
Мы собирали его вдвоём долго, и я звал людей и спрашивал, кто где стоял, и мы восстановили двадцать две кучки.
И в шести кучках не хватило камешков.
Пятеро мужчин.
И шестой — Мерсо, который вообще не стоял ни на одном посту, потому что я его никуда не поставил и не собирался.
Все пятеро — с верхнего ряда.
И вот тут я взял и посчитал ещё раз, и посчитал я то, что надо было посчитать неделей раньше.
У всех пятерых в доме был долг.
Не потому, что они бедные. Верхний ряд не бедный. Просто в этом году урожай сняли половину, и должны стали все, и корзина у Акара выросла на треть.
И в малой корзине — той, с человечками, — в этом году лежало не два брусочка. Шесть. Шесть человек. Из должников.
И должники в этом году — уже не только низ.
Тавво сказал это вчера при всех, и никто не услышал, включая меня.
Он сказал: меня отдали не оттуда. Наверху тоже есть должники.
Я тогда покивал, отметил и пошёл дальше, потому что в тот вечер у меня были дела поважнее.
Пятеро отцов из верхнего ряда.
Они вчера весь день слушали то же, что и я. Они слышали про шнур и про шесть узлов с волосом. Они слышали, как Тавво рассказывал про загон, и как закричала мать. И они посчитали.
Ровно так же, как считаю я, и ровно так же, как считает Акар.
Завтра придут за шестью и не получат. Значит, возьмут больше. Значит, наверняка возьмут наших.
А если выйти навстречу сегодня и привезти часть заранее — может быть, наших вычеркнут.
Они не были злодеями.
Они были отцы, которые вышли ночью с двумя лодками, чтобы откупиться чужими детьми.
Детей было трое.
Ниссо — тринадцать, не ходит.
Мальчик шести лет из нижнего ряда, сирота, живёт у тётки.
И девочка девяти лет — не Пирри, другая; я её знал в лицо и не знал по имени, и мне до сих пор стыдно, что я не знал.
Все трое — из домов, за которых некому вступиться.
Это тоже считалось.
Куда — я определил за пять минут, и определил на пальцах.
Две долблёнки. Три ребёнка, из которых один не ходит. Мешки зерна. Шесть взрослых мужчин.
В открытое море? Некуда. До Наксы четыре часа гребли, и на Наксе их встретят как воров с чужими детьми.
На север? Серый берег, глыбы, накат. Не высадиться.
На юг и вокруг? Двенадцать километров по воде, часа три-четыре гружёными.
И на западной стороне ровно одно место, где можно пристать. Ниппа.
Где лежит тайник на двадцать пять человек. Где на мысу стоит створ и заготовлена растопка. Где двадцать лет передавали дань, чтобы не делать этого на глазах у всего посёлка.
И где стоит наша варда с двумя людьми.
Про это я вспомнил на десятой минуте и почувствовал холод в животе, потому что я сам её туда увёл.
Двое стариков — я их поставил, потому что молодых было жалко.