Попаданец. Город на холме. Книга 1

Глава 11. Плохая вода

Четыре дня я работал на Акара.

Работал честно. Я хочу, чтобы это было сказано прямо, потому что дальше будет много всего, а началось всё с того, что я четыре дня добросовестно готовил оборону верхнего ряда.

Обошёл обвод. Промерил шагами. Нашёл две дыры — между домом Пинда и складом метр восемьдесят, и щель у восточного угла — и показал, как их закладывать: не наглухо, а с внутренним заворотом, чтобы вход простреливался с двух сторон.

Разметил посты. Показал, где нависает камень над тропой к площадке и что оттуда двое с пращами держат всю тропу, а снизу их не видно.

Посчитал воду. Внутри периметра источник — значит, осада упирается не в воду, а в людей.

Посчитал топливо. Топлива внутри нет вообще. Всё топливо — внизу.

Акар слушал, кивал, дважды переспросил и один раз поправил меня по делу: сказал, что за складом стена в два камня и её не завалить, потому что она держит террасу.

Он был толковый. Я это знал и раньше, но одно дело знать, а другое — четыре дня работать с человеком плечом к плечу и видеть, как он думает.

К вечеру четвёртого дня у нас с ним был план обороны верха. Хороший план.

За эти же четыре дня я дважды прошёл мимо двух вещей и обе отметил как погоду.

Первая: источник просел. Я мерил струйку в третий день на острове — она шла в мизинец. Теперь она шла тоньше, с перерывами, и чаша к полудню выбиралась досуха.

Вторая: помойка расползлась. За лето её натаскали столько, что верх кучи съехал и нижний край сполз в лощину метров на десять ниже прежнего. Под ним стояла мокрая полоса.

Я посмотрел на это ровно так, как смотрят на чужой беспорядок: отметил и пошёл дальше.

Тисса за эти четыре дня не сказала мне ни слова.

Она не устраивала сцен. Она просто перестала меня видеть.

Утром выходила раньше меня. Еду ставила на камень у двери, не поворачиваясь. На вопросы отвечала кивком или не отвечала.

Ниссо всё понял на второй день и притих. Тавво, разумеется, молчал, как молчал всегда, но теперь молчал по-другому — он стал смотреть на меня, когда думал, что я не вижу.

Мать вообще не изменилась. Она меня не замечала с первого дня, и ей ничего не пришлось менять.

Я мог бы попробовать объяснить. У меня было слов двести с лишним, и, если бы я потратил три вечера, я бы, наверное, собрал что-то вроде «я сказал да, чтобы войти внутрь».

Я не собрал.

Отчасти потому, что она бы не поверила, и была бы права: я и сам не был уверен, где кончается расчёт и начинается то, что мне действительно предложили вычеркнуть два имени.

А отчасти потому, что мне было проще работать.

Работа — прекрасная вещь. Пока считаешь шаги по обводу, не думаешь ни о чём.

Первым слёг ребёнок в нижнем ряду.

Я узнал об этом случайно, на пятый день, потому что мимо меня пробежала баба с пустым горшком и лицо у неё было такое, что я обернулся.

Мальчишка лет четырёх. Понос со вчерашнего вечера, к утру — рвота.

Я зашёл в дом, посмотрел на него и вышел, и мне сразу стало нехорошо.

Кожа на животе, если её собрать в складку, расправлялась медленно. Глаза запавшие. Губы сухие. Пульс частил.

Обезвоживание. Не начинающееся — уже.

За сутки.

К вечеру я знал ещё о двоих.

К утру следующего дня — о семи.

На третий день их было девятнадцать.

Я знал, что это.

Названия я вам не скажу: я не врач и определять по клинике на глаз не берусь. Я знал класс.

Кишечная инфекция, водянистая, с коротким инкубационным периодом, поражающая в первую очередь детей и стариков, распространяющаяся через воду.

Дальше — арифметика, и я её сделал на второй день, сидя на камне за загоном.

Двести десять человек. Из них детей до десяти — около сорока. Стариков — десяток.

Умирают не от заразы. Умирают от того, что человек теряет с водянистым стулом больше жидкости, чем успевает выпить, и через двое-трое суток у него падает давление, и всё.

Ребёнок четырёх лет теряет критический объём за сутки.

При такой скорости, если не вмешаться, через две недели я недосчитаюсь двадцати-тридцати человек, из них большинство — дети.

Я сидел на камне, считал и очень хорошо понимал, что вижу ровно то, что нарисовал себе в третий день на этом острове, стоя над чашей и глядя на общий черпак.

Только я тогда ошибся адресом.

Первым делом я пошёл проверять свою работу.

Чаша.

Черта на месте. Сосуды разведены: чистые к скале, грязные ниже. Черпак лежит на плоском камне, а не на земле, и его моют — я специально спросил, и мне показали.

Ниже по стоку по-прежнему моют посуду и стирают, но это ниже, и это правильно.

Всё, что я поставил месяц назад, работало. Люди привыкли, приняли за своё и делали без напоминаний.

Вода в чаше была чистая.

Я взял черпак, зачерпнул, посмотрел на просвет и, каюсь, выпил — не из геройства, а чтобы проверить себя: если через сутки слягу я, значит, дело в чаше.

Не слёг.

Я потратил на это два дня.

Два дня.

Двое суток я проверял то, что и так работало, — потому что там мне было понятно и потому что там у меня уже получалось.

За эти двое суток больных стало с семи девятнадцать.

К знахарке я пошёл на третий день.

Мне нужен был список.

Мне нужны были не сочувствие и не советы — список. Кто, где, с какого дня, сколько лет, кто в доме ещё.

Без этого я работал вслепую, а с этим у меня появлялась карта.

Она меня выслушала — я объяснял минут пять, показывая на дома, загибая пальцы, рисуя человечков на земле, — и, когда я закончил, сказала мне длинную фразу, из которой я разобрал два слова.

«Чужак» и «вода».

И ушла в дом.

Я стоял перед её дверью и очень хорошо понимал, что она права.

Месяц назад я при тридцати свидетелях устроил у чаши представление с золой, и все ахали, и Акар объявил новый порядок, и меня после этого одиннадцать человек хлопали по плечу.

А за неделю до того я взял у неё из рук сухие листья, понюхал их и объяснил ей — женщине, которая лечит на этом острове тридцать лет, — как их надо класть.

Я даже был прав. В обоих случаях.

И оба раза я сделал это так, что она осталась дурой при людях.

А теперь пришёл и попросил у неё сведения.

«Идите туда, где вас никто не звал и где на вас посмотрят как на дурака. Там, где вас ждут, справятся и без вас».

Гуляев, про взаимодействие с местными медиками. Я стоял перед закрытой дверью, вспомнил это дословно — и первый раз в жизни отложил его совет, потому что он мне не подходил.