Страница 16 из 141
Такое не бывает случайно. Такое не появляется, когда человека мотает в лодке.
Это след от того, что затянуто и от чего долго и сильно вырывались.
Я потянул с него мокрую рубаху.
На груди, посередине, была метка.
Три косые линии, короткие, параллельные. Не рваные — резаные. Нанесённые аккуратно, одна за другой, с одинаковым нажимом, кем-то, кому не мешали и кто не спешил.
Уже подсохшие. Дня три.
Я сидел на корточках в воде и очень медленно поднимал глаза от этой груди на людей вокруг.
Они молчали. Все.
Двести человек — ну, сколько там сбежалось, полторы сотни, — стояли вокруг лодки и молчали, и на лицах у них не было удивления.
Вот что я увидел в первую очередь. Не страх.
Узнавание.
Тисса пробилась сквозь толпу, посмотрела в лодку и села на гальку.
Просто села, куда стояла, в мокрое.
Она не закричала, как вчера. Она смотрела на этого парня, и губы у неё шевелились, и я разобрал только, что она повторяет два слога. Та-вво. Тавво.
И я понял, что она знает его так же, как знала того, кого вчера принесли на носилках. По лицу понял. Есть разница между тем, как смотрят на беду соседа, и тем, как смотрят на свою, — и разница видна на любом языке.
Женщина рядом обняла её за плечи и сказала кому-то через голову длинную фразу, и в ней — я поймал — было слово, которым вчера звали Ниссо.
Я сложил. Они ушли вдвоём.
Ниссо и этот. Вдвоём, на этом самом чёлне, три или четыре дня назад. Вернулся один мальчишка — на берегу, под чужой доской, со сломанной ногой. И вот теперь второй.
С резаной меткой на груди и стёртыми до мяса запястьями.
А между этими двумя точками — трое суток, в которые кто-то держал семнадцатилетнего пацана связанным, аккуратно нанёс ему на грудь три ровные линии и отпустил. Отпустил.
Вот это было самое поганое.
Его не убили. Его вернули.
Я поднял голову и посмотрел на море, и море было тихое, синее и совершенно пустое до самого горизонта.
Я двенадцать лет читал такие вещи, и мне не нужен был язык, чтобы прочесть эту.
Это не нападение. Это письмо.
Ему влили в рот воды.
Не сразу — сначала смочили губы, потом по глотку, и вот тут я, наверное, впервые за два дня почувствовал что-то похожее на уважение к этим людям: они всё сделали правильно, без моих подсказок. Знали.
Он открыл глаза примерно через минуту.
Обвёл всех. Взгляд не цеплялся ни за что.
Кто-то наклонился и спросил.
Он попробовал ответить и не смог — горло не работало. Ему дали ещё воды. Он глотнул, закашлялся, и его приподняли за плечи.
И тогда он сказал одно слово.
Тихо. Хрипло. Даже не сказал — выдохнул.
И оно вошло ко мне с той же секундной задержкой, что и вчера, и развернулось внутри так же спокойно и буднично, как разворачивались все остальные.
Лодочные.
Всего-навсего.
Не «враги». Не «убийцы». Не «пираты» — я потом полгода искал у них слово, похожее на «пират», и не нашёл, потому что его нет, потому что оно им не нужно.
Люди, которые приходят на лодках.
Я стоял по щиколотку в воде среди полутора сотен человек и в первую секунду даже не понял, почему у меня по хребту пошёл холод от такого пустого слова.
А потом посмотрел на их лица.
Толпа начала пятиться от лодки. Не бежать — пятиться, медленно, всей массой, как отступает вода.
Женщина рядом со мной прижала ладонь ко рту.
Мужик, стоявший по другую сторону чёлна, развернулся и пошёл вверх по тропе, не оглядываясь, и почти сразу перешёл на бег.
А Тисса поднялась с гальки, и я увидел её лицо.
На нём не было ни ужаса, ни горя.
На нём было бешенство.
Буду благодарен за подписку, лайк и комментарий.