Страница 129 из 141
Его положили в носу, под настилом, — я думаю, чтобы не мешался и чтобы не намок, потому что он не мог сидеть.
Когда она легла на правый борт, нос ушёл под воду первым.
Я нырнул к ней с носа.
Внутри было темно, мутно и полно всего: доски, мешки, вёсла, чьи-то ноги. Он был там.
Связанный по рукам, с шиной на левой ноге, зажатый между настилом и бортом, и вода стояла ему по подбородок и поднималась.
У меня было секунд сорок.
Я разрезал верёвку на руках пластиной Туло с двух движений.
Он схватился за меня — обеими, сразу, изо всех сил, и полез наверх, потому что так делает всякий человек, у которого вода дошла до подбородка, и потому что ему было тринадцать лет.
Я его перехватил.
Я его перехватил правильно.
Я двенадцать лет учил и учился, как берут тонущего: сзади, под мышки, через грудь, лицом от себя, чтобы не мог схватить.
Я это сделал за полторы секунды, и я не думал в тот момент ни о чём.
А вспомнил я об этом потом.
Двенадцать дней назад в этой же самой воде, в семистах метрах отсюда, утонул Кассо.
Девятнадцать лет, третий сын в небогатом доме. Он полез в воду к тонущему чужому, и тонущий обхватил его и полез наверх.
Я тогда стоял по грудь в воде в ста метрах и не успел. А тут успел.
Разница была не в мастерстве и не в удаче.
Разница была в двух метрах.
Шину я не снимал.
Снимать шину с открытого перелома в воде — это отдать ногу.
Я вытащил его в шине, работая одной рукой, и это заняло, наверное, минуты три, и это были самые длинные три минуты за всё это время.
Он не потерял сознания.
Он всё время смотрел вверх, на небо, и держался за моё предплечье, и не дёргался — с той секунды, как я его перехватил, он не дёрнулся ни разу.
Я его спросил потом, почему.
Он сказал: ты меня уже вытаскивал.
Тисса стояла по пояс в воде в двадцати шагах.
Она спрыгнула с варды, как только та подошла к гряде, и прошла эти двести метров быстрее, чем я думал, что можно. И встала.
Она встала в двадцати шагах и не подошла, потому что подходить к человеку, который вытаскивает другого человека из воды, нельзя — их тогда двое, и оба тонут. Она это знала.
Я не знаю откуда, я её этому не учил, и никто на этом острове её этому не учил.
Она стояла и ждала.
Я дотащил его до неё, и она приняла его на руки в воде, где он почти ничего не весил, и пошла к мелкому.
На мелком она встала.
Она стояла по колено, держала его под лопатки и под колени, и он был на голову выше её и весил в полтора раза больше, и удержать его она не могла.
Я подошёл и взялся снизу. Она не отдала.
Она не отпустила ни лопаток, ни колен: мы просто донесли его вдвоём — она держала, я нёс, — и так прошли сто восемьдесят метров до гряды, и три раза я говорил, что возьму сам.
На третий раз она на меня посмотрела, и больше я не предлагал.
Дальше нёс Тавво. Ей он его отдал сразу.
Про Ниссо в тот день больше сказать нечего.
Он выжил. Нога срослась криво, и он потом всю жизнь чуть подволакивал левую, и это ему совершенно не мешало. Я скажу другое.
Я его вытаскивал из-под доски в первый свой день на этом острове, не зная ни одного слова, и вытащил из-под настила в последний, зная четыреста.
Вирро выбрался сам.
Я его увидел, когда уже нёс Ниссо к гряде: он стоял по бедро в воде метрах в тридцати, один, и никуда не шёл.
Просто стоял.
Он был не связан. Он и не был связан всё это время — его посадили на корму и приставили двоих, и он там просидел сутки, а когда лодка легла, двое ушли спасать себя, а он вышел и встал.
Шестьдесят с чем-то лет.
Он стоял в воде и смотрел на берег.
Я к нему подошёл через полчаса, когда всё уже кончилось.
Он всё так же стоял. Я сказал:
— Пойдём.
Он не двинулся.
Я показал на нашу варду, на людей, на берег. Он покачал головой.
И вот тут я понял.
Он не боялся, что его убьют. Никто бы его не убил.
Он не знал, куда ему теперь идти.
Он сутки просидел на чужой лодке и разговаривал, и рассказал им то, что рассказал, и половину из этого рассказал не назло, а объясняя, и он сам к тому часу уже не помнил, где кончилось объяснение и началось другое.
И теперь он стоял по бедро в воде между двумя берегами и не мог выбрать ни одного.
Я взял его за локоть и повёл.
Он пошёл.
Я его вёл до варды за локоть, как ведут слепого, и по дороге он один раз попытался что-то сказать, и я не стал слушать. Не из жестокости.
Я в тот момент физически не мог выслушать ещё одну правду.
На варде ему никто ничего не сказал.
И это, я думаю, было хуже всего, что могли сделать, и никто этого специально не устраивал.
Просто двадцать человек отвели глаза.
Все двадцать. Включая Тавво, которому семнадцать.
Предводитель утонул на глубине по грудь.
Я это видел с двадцати метров.
Он не был ранен и он не дрался. Он выбирался, как все.
На нём был кожаный пояс.
На поясе — тот медный кинжал, который я видел утром на галечнике, и рядом ещё один, короче, и связка каких-то плоских штук, и мешочек.
Всё это вместе весило, я думаю, килограммов пять-шесть.
Шесть килограммов — это не смертельно. Шесть килограммов на поясе взрослого мужика в воде по грудь — это неудобно и всё.
Он поскользнулся.
Дно там песчаное, но у самого горба лежат камни, обросшие, скользкие как масло, и он на них встал и поехал, и ушёл с головой. Он вынырнул. Потом ушёл опять.
Я пошёл к нему.
Я не собирался его спасать. Я честно об этом говорю: я пошёл к нему, потому что он был предводитель и потому что живой предводитель стоит дороже мёртвого.
Я дошёл за сорок секунд.
Он к тому моменту вынырнул третий раз, и лицо у него было уже не соображающее.
Я схватил его за пояс.
За пояс — потому что мне надо было его развернуть, а разворачивают за пояс.
И начал отстёгивать.
Пряжка была костяная, простая, я такие видел на острове десятки раз, и она открывалась одним движением.
Он мне не дал.
Он схватил меня за руки.
Обеими, поверх моих, и стал их отдирать от пряжки, и делал он это не в панике и не бессознательно.
Он понял, что я делаю.
Он сообразил, что чужак пытается снять с него пояс, и решил, что чужак его грабит.
Мы боролись за эту пряжку секунд десять.
Десять секунд — это очень много, когда у человека вода в лёгких.
Он перестал сопротивляться на восьмой.